Война моторов. Крылья советов - Андрей Михайлович Мелехов

корабль («Bomber Command», с. 13). Это не удивительно. Как и все остальные бомбардировщики мира (кроме, разумеется, американских), в начальный период Второй Мировой войны самолёты Бомбардировочного командования оснащались довольно примитивными прицелами (в данном случае Мк.7), не имевшими гироскопов, стабилизирующих указанные устройства в пространстве. По словам Овери, прицелы эти мало отличались от тех, что использовались во время Первой Мировой войны («The Bombing War», с. 51). Чтобы появились шансы для относительно точного бомбометания (то есть чтобы «строчка» из сброшенных бомб хотя бы в одной точке пересеклась с целью), требовался длительный и совершенно прямой подход к цели. Последнее же, как пишет Макс Гастингс, «в боевой обстановке являлось самоубийственным занятием» («Bomber Command», с. 43). Предлагаю читателям запомнить слова британского историка – до того момента, когда они в очередной раз прочтут о том, как немцы удивлялись «отсутствию гибкости» у пилотов советских бомбардировщиков, которые летом 1941 года невзирая ни на что вели свои машины к цели. Вот, например, типичное высказывание германского лётчика о событиях того переиода. «Попав под зенитный огонь, – вспоминал капитан фон Решке (von Reshke), – группа упорно шла вперёд, не рассредоточиваясь. Тяжёлые потери были вызваны низкой скоростью и недостаточной манёвренностью самолётов, а также отсутствием тактической гибкости у экипажей и лидеров групп» («Сталинские соколы», с. 108). На самом деле, идти на заведомый риск советских пилотов заставляли не глупость или неумение, а несовершенство прицелов для бомбометания и решимость любой ценой выполнить поставленное задание. К тому же, промах означал бы, что к цели придётся возвращаться ещё раз. К слову, описывая в своих докладах воздушный бой над Гельголандом в декабре 1939 года, пилоты Ягдваффе говорили практически то же самое об экипажах ещё более тихоходных «веллингтонов». С одной стороны, они хвалили «тесный строй и прекрасных кормовых стрелков» британских бомбардировщиков, с другой отмечали, что «соблюдение строя и упорное следование курсу давало возможность легко их обнаруживать» («Bomber Command», с. 20–21). Комментарии немцев удивляют ещё и потому, что их собственные прицелы в начальный период Второй Мировой войны ничем принципиально не отличались от британских или советских. Последние к тому же представляли собой несколько усовершенствованные копии германских. Соответственно, если в 1939–1941 годах экипаж горизонтального бомбардировщика – будь то самолёт Люфтваффе, советских ВВС или британского Бомбардировочного командования – хотел более или менее точно «уложить» свои бомбы в цель, то, хочешь не хочешь, ему приходилось проявлять «отсутствие тактической гибкости» и сознательно идти на риск быть сбитым. Это, впрочем, лишь одно из многих проявлений любопытного феномена: в зависимости от того, о ком шла речь, одно и то же событие могло интерпретироваться немцами совершенно противоположным образом. Во всяком случае именно такое впечатление возникло у вашего покорного слуги по результатам критического анализа «Сталинских соколов» В. Швабедиссена. Так, если в оборонительный круг (который они же первыми и применили) становились германские двухмоторные истребители Bf-110, защищавшиеся от британских «спитфайров» и «харрикейнов» – это было хорошо и правильно. Не возникало вопросов, когда тем же самым занимались теперь уже британские лётчики на «харрикейнах» и «киттихоуках» в Северной Африке, пытаясь спастись от гораздо более скоростных «мессершмиттов». Если же оборонительный круг создавали пилоты советских самолётов, то их действия объяснялись не здравым смыслом и тактической грамотностью, а исключительно трусостью и малодушием.

Как мы уже знаем, англичане в основном отказались от дневных налётов уже к началу 1940 года. Исключениями в течение примерно года оставались эскадрильи, вооружённые «шнелль-бомберами» «Бленэм». Последние бомбили немецкие корабли в Ла-Манше и совершали эпизодические дневные рейды против германских целей на территории оккупированных стран Европы. 84 % боевых вылетов самолётов Бомбардировочного командования в 1940 году пришлись на ночные. В 1941 году доля ночных вылетов выросла до 89 % (там же, приложение А). На этом этапе речи о какой-либо «точности» (а тем более «точечности») английского бомбометания больше не шло. По ночам британские бомбардировщики летали буквально куда придётся и бомбили что попало. Как указывалось в одном из внутренних документов Королевских ВВС, попасть во что-то в ходе ночных налётов можно было лишь при большой удаче («The Bombing War», с. 243). При этом члены экипажей английских «ночников», а также их начальство по-прежнему предпочитали верить в эффективность своих рейдов. Вполне возможно, это являлось своеобразной психологической защитой: если бы британские лётчики знали о реальном ущербе (или, вернее, полном отсутствии такового), который они (не) наносили немцам, то им стало бы ещё труднее переносить ужасы ночных полётов над континентом и находить оправдание тысячам смертей погибших товарищей. Вполне возможно, именно нежелание авиационного начальства «травмировать» членов экипажей неприятной правдой об истинном уровне эффективности их действий привело к тому, что автоматические ночные камеры для фиксации результатов бомбардировок были разработаны и начали устанавливаться на самолёты лишь в 1942 году (там же, с. 267). До этого применялись дневные камеры, «приспособленные» к ночной съёмке, но и тех в марте 1941 года насчитывалось лишь 75 экземпляров (там же).

Ситуация с полной военной бесполезностью воздушного наступления на Третий рейх в его тогдашнем виде была кристаллизована в докладе, составленном Дэвидом Бенсусан-Баттом (D. M. Bensusan-Butt). Батт работал помощником Фредерика А. Линдемана (Frederick Alexander Lindemann). Последний, известный также как лорд Червелл (Cherwell), был немцем по происхождению и являлся главным научным советником премьера Уинстона Черчилля. Можно без всякого преувеличения утверждать, что этот документ, подготовленный в августе 1941 года на основании изучения результатов британских бомбардировок в июне— июле, произвёл эффект взорвавшейся бомбы. Вот его краткое содержание. Каждую ночь в среднем примерно треть (33 %) самолётов, посланных бомбить цели в Европе, возвращались, не достигнув назначенной им цели. В среднем только треть (33 %) самолётов оказывались в радиусе пяти миль (8 км) от цели. При налётах на объекты в Германии доля бомбардировщиков, достигнувших района, непосредственно прилегающего к цели (тот самый радиус в 8 км), падала до 25 %. При налётах на заводы Рура доля «счастливчиков» уменьшалась до 10–15 %. В среднем только два из пяти экипажей (40 %) оказывались в заветном круге радиусом 8 км от назначенной цели в ночи полнолуния. В тёмные ночи это удавалось лишь одному из пятнадцати экипажей (6,7 %), принимавших участие в налётах («Bomber Command», с. 127). Проведённые после войны исследования подтвердили корректность выводов Батта. Так, выяснилось, что между маем 1940-го и маем 1941 года 49 % сброшенных на Германию бомб упали на леса и поля (Норман Лонгмэйт (Norman Longmate), «The Bombers: The RAF Offensive Against Germany. 1939–1945», c.121). Мало того, с учётом самолётов, которые не смогли отбомбиться из-за действий противника, поломок, плохой погоды и навигационных ошибок (Батт исключил их из своих вычислений), доля бомбардировщиков, нашедших цель в июне— июле 1941 года, составила в среднем