РККА: роковые ошибки в строительстве армии. 1917-1937 - Андрей Анатольевич Смирнов

в феврале 1931 г. 2-ю Ленинградскую артиллерийскую школу, выявила, что 20–30 курсантов настроены демобилизационно, а начальник Ленинградской пехотной школы в докладе к заседанию РВС СССР 16 апреля 1932 г. признал, что в среднем 10–15 курсантов постоянно проявляют отчисленческие настроения377. По аналогии с Орловской бронетанковой можно с уверенностью предположить, что разделявших, но не афишировавших эти настроения было гораздо больше. Инспектировавшие в феврале 1932 г. Ленинградскую артиллерийско-техническую школу прямо указали, что «значительное место в среде курсантов-партийцев нового набора занимало нежелание учиться в школе»378. А комиссия помкомвойсками СКВО М.Д. Великанова, обследовавшая в том же месяце Орджоникидзевскую пехотную, не смогла не отметить, что «откомандировочные настроения» являют собой «тревожный момент» в жизни школы, что на почве нежелания учиться среди курсантов процветает «есенинщина», популярны «упадочные» стихи:

Школа как тюрьма,

Я белых стен страшуся379…

Достаточно большому числу курсантов военная школа казалась тюрьмой и после 32-го. Так, стоило только военному комиссару Томской артиллерийской разрешить в феврале 1934 г. открыто заявлять о нежелании учиться, как около 40 курсантов 1-го курса подали соответствующие докладные записки380. «Наиболее распространенным» видом отрицательных настроений, докладывал в июле 1935 г. военком Ульяновской бронетанковой школы И.Л. Игумнов, «являются все еще продолжающиеся «отчисленческие» – нежелание быть в школе, а иногда и вообще в РККА»381. То, что «среди курсантского состава распространены отчисленческие настроения», отметила и комиссия УВУЗ РККА, инспектировавшая в феврале 1935 г. 1-ю Ленинградскую артиллерийскую школу. Правда, она указала, что «основная причина их – трудности учебы»382, но, судя по замеченному в школе годом раньше равнодушному отношению курсантов к своей будущей специальности (см. ниже), в не меньшей степени сказывалось и нежелание быть командиром.

Понятно, что плодотворной учебы от не желавших учиться ждать не приходилось. Нежелание спецнабора 1931 года служить в армии, докладывал 11 февраля 1933 г. начальник Орловской бронетанковой школы Мольнов, создало «очень тяжелую обстановку в работе и учебе. Больших трудов стоило командованию и парторганизации школы переключить спецнабор на учебу и работу в рядах РККА». То, что «отчисленческие настроения» мешают учиться, подчеркнул и обследовавший в феврале 1932 г. 2-ю Ленинградскую артиллерийскую школу инспектор артиллерии РККА Н.М. Роговский383. Помощник начальника 1-го сектора УВУЗ ГУ РККА С.С. Гулевич, проинспектировав в апреле 1934 г. три ленинградские школы, где бытовали «отчисленческие настроения» (обе артиллерийские и артиллерийское отделение пехотной) закономерно обнаружил, что во всех трех «среди курсантского состава не наблюдается ярко выраженное стремление овладеть возможно лучше вопросами своей специальной подготовки» (выделено мной. – А.С.) 384.

Сравним это с атмосферой, царившей в 1913 г. в одном из двух тогдашних артиллерийских училищ – Михайловском. «Михайловцы и обстановка их училища, – вспоминал бывший тогда кавалерийским юнкером А.Л. Марков, – произвели на меня впечатление настоящего храма науки, а мои давние товарищи по классу приобрели, скорее, вид ученых, нежели легкомысленных юнкеров. Чувствовалось, что училище живет серьезной трудовой жизнью и в нем нет места показной стороне»385…

Только 17 июня 1935 г. – когда уже наметился отказ от политики «орабочивания командных кадров» – нарком обороны утвердил инструкцию о вербовке и отборе кандидатов в сухопутные военные школы, в которой значилось, что школы комплектуются вербовкой «добровольно изъявивших желание» поступить в них. И, даже предупреждая 13 августа 1935 г. начальников школ о необходимости «безусловно» принять малограмотный, но «ценный по своим социальным и партийным признакам» и «подающий надежды на быстрое повышение общеобразовательной подготовки контингент», начальник УВУЗ РККА Е.С. Казанский оговорил, что контингент этот должен быть еще и «желающим учиться в школе»386.

Правда, план вербовки военкоматам и воинским частям никто не отменял, и на практике добровольный принцип (как это часто бывало в СССР) оборачивался подчас «добровольно-принудительным». 8,1 % кандидатов, присланных в 1935 г. в сухопутные военные школы (в пехотных – 14,1 %), выразили-таки «нежелание учиться в школе»387. Но насильно делать из них командиров уже не стали и отчислили.

А в 1936 г. – когда вместо рабочих в военные школы решили, наконец, широко вовлекать учащуюся молодежь – проблем с набором не возникло, желающих стать курсантами оказалось в 10 раз больше, чем вакансий! Правда, «огромную роль в деле комплектования военных школ» в том году сыграли введение в конце 1935-го персональных воинских званий и новой формы одежды и повышение комначсоставу зарплаты388. Улучшение внешнего вида военных стало соблазнять даже рабочих! Среди желающих стать курсантами, докладывал 20 июля 1936 г помощник начальника Орловской бронетанковой школы по политической части бригадный комиссар А.И. Александров, «кандидатов непосредственно со школьной скамьи немного», но «каждый приходящий с заявлением о приеме обязательно задает вопрос о форме, присвоенной курсантам ВУЗ. Очевидно, этот вопрос играет не второстепенную роль»389… Однако факт остается фактом: только практически полный отказ в 1936 г. от «орабочивания командного состава» позволил как никогда последовательно провести принцип добровольного поступления в военные школы.

Но курсанты наборов 1935 и 1936 годов были выпущены уже после начала массовых репрессий. Немалая часть комначсостава «предрепрессионной» РККА служила из-под палки – и это обстоятельство нельзя не учитывать при поиске корней показанной нами в главе I низкой дисциплинированности этого комначсостава, его халатного отношения к своим обязанностям.

В частности, не подлежит сомнению, что плохой уход за автобронетехникой в «предрепрессионной» РККА в немалой степени был обусловлен нежеланием значительной части технического состава автобронетанковых войск служить в армии. Ведь среди этого техсостава было особенно много лиц, зачисленных в военно-учебные заведения насильно – по спецнаборам 1931 и 1932 годов и партийным мобилизациям (когда студентов-коммунистов гражданских технических вузов переводили в Военную академию механизации и моторизации – ВАММ). Явно не случайно, что только среди этой части комначсостава РККА источники фиксируют открытое высказывание «демобилизационных настроений» (комвойсками КВО И.Э. Якиру из-за участившейся присылки ему и наркому обороны писем от комначсостава «специальных частей» из бывших студентов «с жалобами на неудовлетворенность службой и даже с просьбами об увольнении из Красной Армии» пришлось даже издать специальный приказ № 0030 от 29 августа 1935 г.390) и что эта часть комначсостава в середине 30-х гг. вообще была притчей во языцех. Отметив на активе Наркомата обороны 13–15 марта 1937 г., что в танковых батальонах, которыми он командовал в 1934–1936 гг. в 5-й и 4-й мехбригадах БВО, было много аварий из-за выпуска машин в эксплуатацию без техосмотра, майор П.М. Арман прямо заявил: осмотр не проводился, в частности, потому, что «часть технического состава не была пригодна для службы в армии […] Это переведенные из гражданских вузов, попавшие против воли в армию. Они не хотели служить в армии и они армию не любили»391.

Характерна и оговорка в докладе заместителя начальника 5-го отдела ПУ