РККА: роковые ошибки в строительстве армии. 1917-1937 - Андрей Анатольевич Смирнов

и партийцев. […] Основные причины: слабая материальная обеспеченность комсостава (не главная причина) по сравнению с нормами зарплаты на производствах, отсутствие быстрого продвижения по службе и неограниченное служебное время при строгом служебном и неслужебном режиме»365.

Составителям следовало бы признать другое: рабочие (что вполне естественно) в принципе не хотят менять профессию и становиться военными. В самом деле, ссылки на «отсутствие быстрого продвижения по службе» просто смешны (в главе I мы видели, что дело обстояло ровно наоборот), а «строгий служебный режим» и ограничения, накладываемые на частную жизнь кадрового военного, никогда не останавливали тех, кто видел в военной службе свое призвание. Если уж сводить дело к факторам, перечисленным в обзоре, то наибольшее значение имела как раз недостаточная зарплата командира РККА 20-х гг. В составленном для Политбюро ЦК ВКП(б) отчетном докладе РВС СССР о состоянии армии и флота за период с мая 1927 по июнь 1929 г. этот фактор выставлен уже как главный и единственный: «Рабочая квалифицированная молодежь в ВУЗы [здесь: военно-учебные заведения. – А.С.] идет «туго». Причина этого заключается в том, что молодой квалифицированный рабочий не желает терять своей специальности и не хочет менять свой сравнительно приличный заработок на курсантское жалованье», а затем на меньшую же по сравнению с зарплатой квалифицированного рабочего зарплату командира366. Но и из этого доклада видно, что не меньшую роль в нежелании рабочих становиться кадровыми военными играла их иная профессиональная ориентированность…

Эта иная ориентированность сохранялась и в начале 30-х. «Вербовка среди рабочей молодежи, – констатировал в начале 1930 г. начальник УВУЗ ГУ РККА А.И. Тодорский, – протекает крайне неудовлетворительно и неуспешно». «Общеизвестно, – писал 5 апреля 1932 г. начальник штаба ЛВО С.П. Урицкий, – что наиболее квалифицированная часть рабочей молодежи в военную, особенно пехотную школу не идет»367…

Поэтому уже в середине 20-х гг. комначсостав РККА приходилось комплектовать в значительной степени принудительно – насильно зачисляя в военные школы рабочих и других лиц с подходящими «социально-партийными данными» (например, крестьян – членов РКП(б) /ВКП(б) и РКСМ/РЛКСМ/ВЛКСМ).

Такой метод, естественный только в условиях военного времени, был абсолютно негоден для качественного подбора тех, кому предстояло сделать командирскую службу своей постоянной профессией, и уже 26 ноября 1924 г. пленум РВС СССР постановил «просить ЦК РКП и ЦК РЛКСМ» «установить» для лиц, «командируемых» партийными и комсомольскими организациями в военные школы, «преимущественно добровольное поступление», а 1 декабря потребовал направлять красноармейцев срочной службы в военные школы только «по принципу добровольчества»368. Однако добровольцев-рабочих от этого не прибавилось, и многих и потом направляли учиться на командира принудительно.

Чаще всего это делали (в порядке партийной или комсомольской дисциплины) гражданские партийные и комсомольские организации, но администрировали и воинские части – которые тоже получали разнарядки на поставку кандидатов в военные школы. «Присылают […] иногда в приказном порядке», – констатировал, например, обследовав в феврале 1932 г. Орджоникидзевскую пехотную школу, помкомвойсками СКВО М.Д. Великанов; так, кандидаты, прибывшие из 33-й стрелковой дивизии БВО, заявили на мандатной комиссии: «Нас прислали силой, мы учиться не хотим»369. Еще летом 1932-го РВС СССР постановил, что будущих командиров следует отбирать не только из добровольцев, но и из призываемых на срочную службу. Неудивительно, что в сводке о ходе подготовки в частях кандидатов для военных школ от 15 мая 1933 г. начальник УВУЗ ГУ РККА Е.С. Казанский констатировал наличие у кандидатов нежелания учиться. Так, в отдельном батальоне связи 19-го стрелкового корпуса ЛВО, готовившем кандидатов для Ленинградской школы связи, «почти весь состав» был «настроен против поступления в военные школы»370…

Никто с этим, однако, считаться не собирался, и нежелающих (если только они не отсеивались из-за слишком уж низкого общеобразовательного уровня) все равно зачисляли в курсанты. И еще в начале и середине 30-х гг. характернейшей чертой советских военных школ были «отчисленческие настроения» – нежелание части курсантов учиться и становиться командирами РККА.

Пик их пришелся на конец 1931–1932 гг. – закономерно совпав с апогеем принудительного направления рабочих в военные школы. Как уже упоминалось, для укомплектования бронетанковых школ, артиллерийских школ и школ связи в 1931–1932 гг. провели два спецнабора коммунистов и комсомольцев преимущественно из рабочих и преимущественно со средним или неполным средним образованием. В результате их в курсантскую среду в два приема влилось около 8500 человек371, не только не собиравшихся стать профессиональными военными, но и в значительном числе нацелившихся уже на учебу в гражданских вузах или техникумах (в которые они успели поступить или готовились поступать). «Много» курсантов спецнабора, докладывал 11 января 1932 г. К.Е. Ворошилову Б.М. Фельдман, «считало ошибкой ЦК перевод их с гражданской учебы на военную. […] Отсюда – случаи дезертирств и прямого отказа от военной службы»372.

Их, правда, было мало. В процессе набора становиться военными отказались всего несколько процентов кандидатов, отобранных в 1931 г., и около 1,5 % отобранных в 1932-м, а из уже зачисленных в 1931-м дезертировали лишь 1,7 %, а в 1932-м – 0,4 % (еще 0,25 % отказались учиться)373. Но это случаи прямого отказа членов партии выполнить решение ЦК ВКП(б), а «отчисленческие настроения» бытовали у куда большего числа «спецнаборников». Так, из 850 коммунистов, прибывших в 1931 г. по спецнабору в Орловскую бронетанковую школу, более 100 (то есть 12–15 %) подали заявления об увольнении их из РККА; «вне всякого сомнения», докладывал 11 февраля 1933-го начальник школы Мольнов, «фактическое количество людей, которые так думали, но не рискнули подать заявления, было больше».

Относительно спецнабора 1932 года Мольнов лишь уклончиво заметил, что «много еще до сих пор у некоторых курсантов личного, настолько много, что это личное иногда затемняет его [курсанта. – А.С.] классовое интернационал[истское. – А.С.] сознание и перед нами он встает как настоящий болотный обыватель»374. Но вот начальник политотдела Ульяновской бронетанковой школы С.П. Тарабрин 17 сентября 1932 г. честно доложил, что у спецнабора этого года «особенно много из отрицательных настроений было связано с нежеланием учиться в школе и быть командиром», а 19 октября – что «количество настроений, связанное [так в документе. – А.С.] с уходом из школы, остается все еще большим». Как отмечала комиссия РВС СССР, «настроения нежелания служить в РККА, охватившие значительную прослойку спецнабора», в Ульяновской школе «были крайне сильны» и в начале 1933 г.375 Добиваясь отчисления, некоторые (как и в Орловской в 1931-м) симулировали неуспеваемость – нарочно получая «неуды» и промахиваясь на стрельбах – или специально нарушали дисциплину… А начальник Сумской артиллерийской школы 10 марта 1932 г. прямо докладывал, что служить в армии не хочет «значительная часть» спецнабора376.

Весьма распространенными «отчисленческие настроения» были тогда и среди «нормальников» – курсантов обычных наборов. Так, комиссия УВУЗ ГУ РККА, посетившая