Герои Русской весны. Личные встречи - Александр Валерьевич Сладков
Я побыл, посмотрел, что происходит в Донецкой области, переехал в Днепропетровскую область, поговорил с людьми и понял, что отношение-то у них к Майдану отрицательное. А тут как раз в Киеве захватили Верховную Раду. И начали они там выпускать законы: пять минут – закон, пять минут – закон. Одним из первых приняли закон о запрете русского языка. Ну, нездоровая ситуация, и у меня появился выбор: ехать домой или остаться. И я остался.
Да-да, Арсен с первых же минут начал мне выдавать такие подробности, за которыми порой репортер гоняется месяцами. И я уловил в его рассказе тот самый момент, когда он сам понял, или его навел кто-то, что можно поменять судьбу, что простой солдат-связист, пусть и морской пехотинец или мойщик машин – это совсем не его планида. В один момент он перенесся из своей ростовской мойки в самый круговорот «Русской весны» на Украине.
– Из Донецка я поехал и посмотрел, что происходит в Крыму. Но там все было тихо, там уже стояли российские войска, и уже не было ополчения. Я смотрю: Донецк, Луганск, Харьков, куда лучше всего съездить. И я, никого не зная, отправился в Харьков. Приехал, пришел на городскую площадь Ленина. Как раз последний день стоял периметр, охранявший митингующих. Я внедрился в это оцепление, нашел общий язык с людьми из Харьковского «Оплота» (не путать с «Оплотом» Донецким, который впоследствии перерос в силовые структуры ДНР) и примкнул к этим людям, жил у них в штаб-квартире. «Оплот» активно действовал, но потом вдруг все запахло предательством, командир харьковского «Оплота» Жилин сбежал, его люди сбежали. Он привлек людей, повел их за собой, и они в надежде на его помощь в провизии, в съеме квартир остались без лидера. Мы жили дома у одного харьковского товарища, выходить по одному было нельзя, по улицам рыскали милицейские патрули и СБУ, очень просто было попасться и сесть в тюрьму. Харьковскую милицию начали перемешивать с милиционерами из западных областей Украины. В Харькове уже и городские власти не управляли. А потом уже «Правый сектор» стал разъезжать и стрелять прямо по толпе из травматического оружия, из боевого. Так подъехал синий «бусик» (микроавтобус) с «Правым сектором», они начали стрелять, и моего товарища у памятника Шевченко ранили в щеку. Мы начали кидать в него, в этот «бусик», все, что было под рукой, у нас даже бутылок стеклянных не было, мы сами следили за порядком на площади, чтоб митингующие мусор не оставляли.
Я бежал за этим «бусиком» с кружкой чая, кто-то петарду в него пустил, разбили лобовое стекло. Мы начали разыскивать этот «бусик», у площади стояли таксисты, мы подключили таксистов, они сели ему на хвост и передали нам по радиостанции адрес, на котором он остановился. Мы выдвинулись туда двумя группами по нескольким параллельным улицам, чтоб не упустить. Мы зажали их внутри здания, они начали отстреливаться из автоматов и ружей. В моего товарища, Артема, попали второй раз, он погиб. Это был мой первый погибший на Украине товарищ, он шел на этот адрес первым, я третьим. Как только мы вошли в ворота двора, я увидел появившегося в проеме окна первого этажа человека, он поднял ружье и выстрелил, Артем упал, второй товарищ начал его оттаскивать, а я поднял с земли рекламный стенд и встал перед ними, чтоб от ружья защитить, если б стреляли вдогонку. Потом ранили еще одного нашего товарища, мы его звали Питер, он остался лежать на другой улице. Его стал вытаскивать местный милиционер, его убили. Вот именно в тот момент я понял, что началась какая-то непонятная мне революция, и она разделила Украину на два фронта, на русских и нерусских. Точнее, на тех, кто не считает себя русским, хотя они те же славяне. Я понял, что разделились они не тогда, а гораздо раньше. Мы русские, а они украинцы, мы москали, а они не москали.
Вот так, очень просто, на пальцах Мотор объяснил мне, как человек из мирной жизни может вдруг оказаться на баррикадах и остаться на них, почувствовав знакомый запах пороха, услышав эхо боевых команд и, самое главное, осознав свободу своего выбора: это отчасти лишало бойца ощущения реальности. А дальше уже диверсионная деятельность, полуподпольное существование. За человеком, выбравшим баррикады, мосты горят быстрее пороха, новый уклад безжалостно меняет всю его философию. Мотор своим откровением лишь подтвердил эту мысль.
– После Чечни, после контракта в морской пехоте я так и не привык к гражданке. За четыре с половиной года контракта я настолько привык к армии, что потом хотя бы раз в день я вспоминал армию. Вспоминал, как тогда мы общались. Вот если ты служил с удовольствием, не подгоняя время, чтобы уехать домой, то, когда ты увольняешься, заводишь семью, но моментально все вспоминается, когда встречаешь и разговариваешь со служившим, как и ты, в армии человеком. Тебе есть о чем с ним поговорить. Для него, как и для тебя, имеют смысл какие-то маленькие сокращения: ПКТ (танковый пулемет Калашникова), ПК (пулемет Калашникова). Он знает, что такое ОГС (объединенная группировка сил), БТРГ (батальонная тактическая группа), РПГ (ручной противотанковый гранатомет)… И мы говорим, а люди смотрят на нас, как будто мы инопланетяне.
И… я сердцем всегда был с армией. Я уже был уволен, когда произошли события в Южной Осетии. Подразделение, в котором я служил, оно уже находилось там. И у меня, честно, сердце кровью обливалось, почему я не там, почему я дома. Моя первая жена лежала на сохранении тогда в Староминской (станица на Кубани), а я метался, как зверь в загоне. Но та война быстро закончилась, и я не успел на нее попасть, к сожалению. Аланов я считаю братским народом. И я туда не смог попасть. И вот так ты проживаешь каждый день, а ночью во сне собираешь и разбираешь автомат.
Арсен Павлов не прижился в казачьей станице, хотя работал, тесал камни, делал памятники, получалось.
– На гражданке я себя нашел. Но мой уклад жизненный к окружающему укладу не подходил. Мне было тяжело влиться
