Выписка из журнала маневренных карточек (За период с 04.07.1977 по 17.11.1998) - Павел Георгиевич Вишняков

что было ясно – никакой спокойной жизни у Толиных командиров не будет.

1 курс – это основной контингент для наполнения училищного клуба во время праздничных концертов. На ближайшее 7 ноября мы заполняли зал, с грустью глядя на старшекурсников, следующих в увольнение в тянутых брюках и приталенных форменках… Концерт шел по-накатанному – Маяковский, танцы клубных данс-кружков, в которые с удовольствием ходили зыхские девушки, песни одного из наших ВИА. Но вот на сцене появился Толя – спокойно и с достоинством он проследовал на середину сцены, огляделся, кивнул аккомпаниатору, и запел!!

Пел он какую-то классическую вещь – нашему рок-возмущению не было предела: по окончанию мы шикали, свистели, но ведущий концерт училищный комсомолец воспринял этот шум как одобрение, и пригласил Толю бисировать. Ничуть не смущаясь, Толя вновь заполнил собой немаленькую сцену, принял картинную позу и пропел очередную классическую арию…

С этого момента Толина жизнь, и без того нелегкая, должна была превратиться в кошмар – нарядов у него было больше всех, норму подъемов переворотом и подтягиваний он выполнял под возгласы типа: «Ты все пела…», не говоря уж о постоянных комментариях к манере говорить и вести себя.

Иногда (я был в другой роте) мы с ним пересекались один на один, раз заметив друг в друге нечто общее-книжное, и разговаривали. На мое удивление Толя оставался оптимистом – не жаловался, рассказывал какие-то анекдоты, неумело матерился… Лучшим и единственным другом у него была мама. Увольнения и встречи с домом он очень ждал – чем и пользовались наши старшекурсники-старшины, без конца ставившие его в наряды в выходные и праздничные дни – «Певец, блин!»

Кажется, всей этой вакханалии конец положил мой дед, употребивший свой безусловный авторитет и ненормативную лексику для воздействия на ситуацию – и от Толи отстали. Его увлечение пением не проходило – он исправно пел на всех концертах, умудряясь выступать и на городских сценах…

В конце третьего курса Толя написал рапорт на увольнение. Последнее, что я о нем слышал – уехал дослуживать полгода на ЧФ.

В 2002 году я взялся организовывать сбор нашего курса, посвященный 20-летию выпуска. Разместив свои телефоны на училищном сайте, я получил шквал звонков от ребят со всех концов страны. Среди них был и звонок от Толи: «Ты никогда не угадаешь, кто тебе звонит!» – Ха! да разве можно было забыть этот голос и эту манерную интонацию!!

Толя меня необыкновенно удивил, спросив, буду ли я с ним разговаривать – ведь он предатель. Оказывается, придя со срочной службы, он закончил ташкентскую консерваторию и поехал на стажировку в Италию – и не вернулся! Разумеется, я ему сказал, что он достоин расстрела, но потом не выдержал, засмеялся и объяснил этому политэмигранту, что времена изменились, и мы все будем очень рады его видеть.

Поговорили – он певец, настоящий, реализовавшийся, у него школа пения, он знаком с мировыми звездами оперы, неоднократный член жюри международных конкурсов певцов. Я, грешным делом, подумал – привирает Толя, но пройдя по присланной им ссылке на его сайт, убедился – все правда!

С особенным теплом Толя говорил о своей маме, он умудрился вытащить её из Баку в Италию, организовал ей жизнь – и жилье, и пенсию, сколько-то там сотен «эуро»!

Вот так сложилась жизнь у моего однокашника. Прав Конецкий-то, Виктор Викторович…

О маршах

В моём далёком и солнечном детстве была пластинка «Старинные марши и вальсы». И был у меня период, когда я помешался на декабристах, а там – Марш лейб-гвардии Семёновского полка, марш 1815 года… Слушал я эту пластинку не переставая, разглядывая картинки в книжке Нечкиной, совершенно спокойно переносясь в ту реальность…

Как же я был рад, когда однажды на плацу, где под немилосердным бакинским солнцем в просолённых робах и заскорузлых гадах маршировали мы, проходящие курс молодого матроса, появился училищный оркестр. Оркестранты были, в-основном, люди немолодые, кавказского типа, с погонами старшин и главстаршин, но были и воспитанники – азербайджанские мальчишки с глазами-вишнями. Персонаж, долбивший в большой барабан, сразу стал объектом нашего остроумия – пузо здоровое, длины рук не хватает, и он вынужден затаскивать барабан выше головы, обзора нет – и вокруг него почтительная пустота, позволяющая маневрировать на ходу без столкновений…

Но как они играли! Как они прекрасно играли – слаженно, вдохновенно, можно было слушать партию каждого инструмента, чем я впоследствии пять лет и занимался, привычно отмечая места, где тот или иной исполнитель лажает, лентяйствуя… Но это был не разнобой, а музыкальный поток, в котором хорошо были видны струи, его составляющие.

Но что они играли! Они играли это потрясающее попурри из маршей – там были «Марш энтузиастов», «По долинам и по взгорьям», «День Победы», «Экипаж одна семья», «Марш артиллеристов» и не только – «Варяг», «Славянка» и эти, как мне тогда казалось, забытые марши забытой лейб-гвардии забытых полков…

Ещё «Марш юных нахимовцев» – Солнышко светит ясное, здравствуй, страна прекрасная!

Я словно возвращался домой из этого прожаренного солнцем Баку, от этой военной муштры, от этих полузнакомых ребят вокруг, слушая знакомые марши царских времён… И строевой шаг становился лёгким, и желание держать строй – естественным, и команда «В-з-в-о-д!», звучащая угрожающе-крещендо, не раздражала, а добавляла ража в постоянное соревнование взводов и рот – кто лучше «даст ножку» перед дежурным по училищу…

Баку остался в памяти розово-туманной набережной, и ребята эти для меня дороги и близки, и это попурри я жду каждый парад, чтобы снова задохнуться от строевого восторга в парадных батальонах, которые каждый год: «На одного линейного дистанция! Первый батальон – прямо! Остальные – напра-во!! Шагом марш!»

С наступающим! Встретимся на параде!

Фото

Моя самая лучшая фотография в форме была в лейтенантском удостоверении личности.

Мы фотографировались ещё будучи курсантами – в ателье на Зыхе лежало несколько тужурок и рубашек, на любой размер. Никакой организации увольнения уже не было и в помине – нас пропускали на КПП просто так, без увольнительных, в робе, в шитых-перешитых мичманках…

Удивительно светлое время, щедро наполненное жарким бакинским солнцем, любовью и доброжелательностью всего окружающего мира, ожиданием новой жизни – лейтенантской, офицерской.

Фотографировали нас на стационарную камеру – на треноге, деревянную, обтянутую кожей, объективах на мехах. Мастер – армянин, – очень внимательно отнёсся ко мне, неоднократно подскакивал, поправлял причёску, наклонял голову, заправлял воротник…

В комнате кроме него крутилась ещё какая-то молодая девушка, почти девушка – то появится, то снова исчезнет. «Дочка,» – сказал фотограф, отследив мой недовольный взгляд на очередное появление этой стрекозы. «Дочка… Шляется здесь… Мы тут важным делом заняты, на удостоверение фотографируемся, а она тут подолами крутит,» – подумал я и настроил на физиономии серьёзное выражение.

«Снимаю!» –