Города мертвых. Репортажи из концлагерей СС и интервью с выжившими узниками - Георгий Александрович Зотов
— Но на этом все не закончилось?
— Конечно. Уже зимой к нам нагрянуло гестапо — им донесли на отца, что он участник подполья. Маму отхлестали по щекам, она закричала в нашу сторону: «Ничего не говорите!» Я была в чулочках, без валенок. Сообразила, что надо тикать, встала за дверью. И вижу: часовой. Он повернулся спиной, и я побежала в сарай. К вечеру вытащили меня, я была без сознания, руки-ноги обморожены. Мама думала, палец один отвалится, черный был. Очнувшись, я поняла, что лежу под кроватью, за ящиками. Испугалась. Оказывается, это была кукольная фабрика, там сейчас находится кинотеатр «Беларусь»: подпольщики меня спрятали. У окна на столе лежала мертвая женщина, и крысы все лицо ей изгрызли. Я была в ужасе.
— Как спаслась ваша мама?
— Повезло, что в сорок первом немцы были еще совсем беспечные. Заорали: «Где твой муж?» — «На работе». Забрали ее в автомобиль. Она показала на один дом — вот, мол, там живет парень, что с моим мужем работает. Эти придурки пошли за ним, оставив маму в машине, и она убежала к подруге. Вскоре к ней подошел человек, сказал: «Я от твоего мужа, отведу тебя к нему». Мама взяла меня с собой — я теперь знаю, где была явка подпольщиков: рядом с нынешним Домом моделей, во дворе. Он завел нас в руины, свистнул, из окна спустили лестницу, и мы забрались в дом. Отец сказал: «Завтра я со старшим сыном ухожу к партизанам». И больше года мы о них ничего не знали. Мой другой брат, оставшийся с нами в гетто, после погиб. Он ушел в колонне на работу и вечером не вернулся: его в чем-то обвинили, расстреляли.
— Вы научились скрываться во время погромов?
— Да, дети стали настолько умными… Я понимала, что итог облавы один — либо тебя убьют на месте, либо отправят в концлагерь. Мама и я знали все «малины» в ближайших домах, где в случае чего можно быстро укрыться. Заходишь в комнату, стоит шкаф, открываешь дверь, а внизу яма. Прыгаешь туда, закрываешь сверху крышкой, сидишь, еле дышишь. Вторая «малина» была через дорогу. Однажды четыре дня подряд шел погром — СС и полицаи искали детей, стариков, что не могут работать. Не было ни еды, ни воды. Маленькая девочка среди нас заплакала. И ее задушили на глазах у матери: всего спряталось шестьдесят человек, и никто не хотел умирать.
— Это ужасно.
— Что поделаешь, люди обезумели от страха. Рванулись и ко мне, но мама заявила: «Не троньте ее, Фрида не заплачет! Она приносит счастье, вы останетесь в живых!» Я лежала в убежище четыре дня и ни единого звука не проронила. Мы были умнее, осторожнее стариков. Гетто маленькое — сто двадцать тысяч человек всего, деревянные дома. Знаете, мне и сейчас там ходить так страшно — я передать не могу. Все деревья вырубили, всю мебель пустили в печи. Морозы стояли жестокие, а у нас и зимней одежды нет: бежали из Белостока летом. По утрам у домов складывали тела умерших от переохлаждения. 20 марта 1942 года гауляйтер Кубе посетил гетто, чтобы показать свою доброту на камеру. Согнали детей, он улыбался, раздавал им булочки и конфеты. А едва уехал, малышей подвели к яме и расстреляли. Я не могу это забыть. И люди должны помнить! Ведь каждого может такая судьба постичь!
— Чем вы питались?
— Тем, кто не работал, и крошки еды не полагалось. Дети пролезали под проволоку, ходили к белорусам и русским, просили еду. Их кормили, укрывали: те, кто так поступал, — герои. Наказание же всегда одно: спрятал еврея — тебя убьют вместе со всей семьей. Я не была похожа на еврейку — беленькая, голубые глаза. Кусочек хлеба мне подавали, картошину. Воды в гетто не было, колонки не работали. Ничего там не было, кроме смерти. Мыться нечем, коростой покрывались, чесотка, вши, ведь жили по нескольку семей в комнате — по очереди на диванах спали, на полу, на столах. Я чувствовала вечный страх, привычка образовалась при ходьбе оглядываться вкруговую. Мы полицаев больше боялись, чем немцев. Немца можно обмануть, а местные знают, куда ты побежишь. Им любого из нас было жизни лишить — как воды выпить. На моих глазах убивали людей. Я помню — лежит человек, в голове маленькая ранка, я удивляюсь: как, от такой маленькой дырочки он и умер?
Врезалось в память — немец берет ребенка за ножку и об угол дома его головкой. Или как после расстрела евреев на Обувной мы с мамой видели: по улице кровь течет ручьем, столько людей убили. Сейчас молодежь и не поверит, что такое было. А было же.
— Когда вам удалось выбраться из гетто?
— В 1943 году. Папа наш организовал партизанский отряд имени Кутузова, и мой старший брат стал у них подрывником — семнадцать немецких эшелонов под откос пустил! Отец прислал за мной связного в гетто — белорусского крестьянина, который тайно переправил в лес уже человек десять. Мы с мамой наблюдали на Танковой улице, следили, как часто ходят у колючей проволоки немцы и полицаи: дети могли под этой проволокой пролезать. И мама говорит — вон подвода со связным, к ней беги. Меня оставили у крестьян в деревне Полесье, там каждый двор прятал одну еврейскую семью, — я пасла козу и была абсолютно счастлива. А после переправили и маму, и нас забрали в отряд. Как хорошо стало — ты не думаешь о погромах, смерти, глотке воды. В Минск я вернулась уже в 1944-м вместе с Красной армией — один солдат меня на руках через речку перенес. Мы приход красноармейцев все эти три года оккупации ждали, словно появление Бога на Земле.
— Что вы скажете о вашем нынешнем отношении к немцам?
— Их поведение
