Города мертвых. Репортажи из концлагерей СС и интервью с выжившими узниками - Георгий Александрович Зотов
Пришли в этот лагерь. Никаких помещений — только железные столбы, и между ними натянута проволока колючая. Мне иногда говорят — да что вы там в лагере пробыли-то, десять дней всего. Так все же под открытым небом, зимой, как в мороз уцелеть? Только болото, грязь, стоячая вода и проволока. Эти сволочи, немцы и полицаи, специально нашли такое место, чтобы мы оттуда живыми не вышли. Люди судорожно искали кочки — повыше забраться от воды, детей положить. Костры разводить запретили — на месте за это расстреливали. Один раз привезли на грузовике хлеб, но мы его не ели. Бабушка пошла буханку взять и вернулась с разбитой головой. Хлеб зараженный был, после в лагере тиф начался. С того времени все десять дней не давали ни пить, ни кушать. Хуже всего, что негде было взять питья. Снег — только пополам с грязью из болота, стоячая вода, гнилая, затхлая. И нельзя такое пить, там же десятки тысяч людей, все вместе в туалет ходят, все нечистоты стекают в болото. Женщины подходили к полицаям, кольца золотые предлагали, умоляли: дайте кружку снега чистого, детям пить нечего. Полицаи кольца забирают, смеются и тут же в них стреляют.
— Это настоящий ад.
— Да в аду легче, мне кажется. Быстро вспыхнула эпидемия тифа. Мы тяжело заболели: я, мой четырехлетний брат Гарик и оба сына тети Мани, тоже маленькие, — Боря и Марат. Вскоре все три мальчика умерли. А хоронить где в болоте? Завязали покойным деткам глазки тряпочкой, в канавки положили, грязью забросали. Дед рядышком с нами лежал, только вечером с ним разговаривали, а утром уже умер. Старик в кожух был одет. За этот кожух сражались — детям на землю подстелить, чтобы хоть как-то теплее было. Я вам рассказываю, а сама плакать хочу, мне до сих пор не по себе. Думали, нам конец. Но тут пришли наши. Утром вдруг смотрим — охраны нет. А из леса идут красноармейцы в белых маскхалатах. И они кричат: не выходите, дорогу разминируем! Но много людей все равно подорвались. Видят — на сук воткнута булка хлеба. Бросаются к ней, а на проволоке мина. Немцы грамотно все сделали, чтобы нас убить. Подобрали болото, которое зимой не замерзает, вот мы там и умирали. Много лет после войны из этого болота собаки кости растаскивали.
— Какое у вас отношение к немцам после всего, что вы видели?
— Помню, как первый раз мы, бывшие узники, приехали в Германию. Вышли на вокзале в Кельне, там немецкий язык громко звучит — мне сразу стало плохо. Багаж проверяют люди в форме — перед глазами все плывет, снова вижу этих с плетками, смеющихся, в черных мундирах. Мне, между прочим, в Германии не понравилось: грязно, на каждом углу мигранты пьют сидят, кушают, кодлы всякие. К нам в Беларусь приезжал внук одного из тех немцев, что организовывал депортацию в Озаричи. Он со страхом ехал, думал, мы его убьем, — а мы его хорошо приняли. Скажу вам, что полицаи были намного хуже немцев. Я шла как зомби от железной дороги в Озаричи, боты мои на ходу разваливались, медлила, меня за это охранники плетками били. Не плакала, молчала. Одни ребята в Германии нашли могилу генерала немецкого, что придумал лагерь в Озаричах. Говорят: не хочешь поехать, плюнуть туда? Я говорю: нет, не поеду. Но я всем сердцем рада, что он сдох. И те сволочи из украинских полицаев в охране заразились от нас тифом и позже точно так же померли.
— Господи, как вы все это пережили?
— Я не знаю. У меня ощущение, все мы в том болоте погибли, и я погибла. Беларусь на Великой Отечественной потеряла треть населения, но мне кажется, что гораздо больше. У моей бабушки было четыре сына, их всех убили на фронте, из нашей семьи схоронили в болоте троих детей. А кто считал, сколько сотен людей конвоиры застрелили по дороге в концлагерь Озаричи? Никто их на бумажку не записывал. Туда заключили пятьдесят тысяч человек, и всего за десять дней половина умерла. Это страшный лагерь. Знаете, мне показывали архивное кино в Германии — там заключенные на нарах лежат, бурду какую-то кушают. А мы в грязи и нечистотах, под открытым небом, без еды и воды, тифом зараженные. Я верю, что Бог меня спас, кому же еще? Я иногда ночами не сплю, и ко мне приходит память. Как я в мамину одежду вцепилась, по дороге смерти шла, машина с немцами проехала, меня всю грязью окатила, сестра Ляля и мама за пальто меня из грязи вытаскивали. Я была худенькая-худенькая, маленькая-маленькая.
— Вам удалось побывать там, где похоронен ваш отец?
— Нет, не вышло как-то. Я хочу привезти землицы нашей к нему на могилу, высыпать там. Но пока не могу по здоровью, да и с визами сейчас сложно. Может, еще получится.
«НА МОИХ ГЛАЗАХ ЗАДУШИЛИ ДЕВОЧКУ»
«Их поведение было нечеловеческое. Вот, говорят, просвещенные европейцы. А кто нас расстреливал? Для еврея немец тогда был лучше литовца, латыша или украинца».
Фрида Вульфовна Рейзман. Сейчас живет в Минске. В 1941 году в возрасте шести лет вместе с родителями была заключена оккупантами в минское еврейское гетто.
Еврейское гетто существовало в центре Минска с 20 июля 1941 года до 21 октября 1943 года. За это время нацистами и их пособниками там было убито 105 000 человек. Выжить смогли лишь 2% заключенных.
— Что вам запомнилось из начала войны?
— Дорога до Минска под бомбежками. Мы жили в Белостоке. Отец был членом ВКП(б) с 1932 года, и его послали на местную обувную фабрику как знающего сапожника. 20 июня 1941 года папа уехал в отпуск, в санаторий в Литву. И тут нападают немцы. Мы две недели шли из Белостока в Минск: добрались, а он давно оккупирован. Отец прятался в лесу, мама через знакомых нашла его и привела в гетто. Хорошо помню первый погром, как эсэсовцы охотились на евреев. Мои
