Города мертвых. Репортажи из концлагерей СС и интервью с выжившими узниками - Георгий Александрович Зотов
— Как вы относитесь к тому, что сейчас в Латвии говорят о Саласпилсе?
— Плохо отношусь. Даже немцы признали, что это настоящий концлагерь. Власти ФРГ выплатили всем узникам, у кого были документы о заключении в Саласпилсе, по тысяче марок. Капля в море, как подачку бросили: но они не отрицали, это был концлагерь. Знаете, нам организованно и цветы не разрешают класть. На годовщину освобождения Саласпилса группа наша узников на двух автобусах приехала, положила цветы. Только отошли, как полицейские все раскидали, венки снесли. Военные фильмы я стараюсь не смотреть, неприятно мне становится. А ведь я всего три месяца в концлагере была. Все в голове осталось, не выбросишь. Как боялись заболеть — кого в санчасть забирали, тот обратно уже не возвращался. Кто плохо чувствовал себя — молчали. Уголь из печки втихую глотали, за нами следили, если часто бегаешь в туалет — забирали, и все. Я прихожу туда и вижу, где барак наш был, где вешали — и даже спустя восемьдесят лет мне тяжело и страшно.
…Это не преувеличение — от слов заключенных Саласпилса до сих пор веет могильным холодом. Следует осознать, насколько бесценны их свидетельства. Читайте и запоминайте, пока узники концлагерей живы. Ведь это все происходило не в средневековье, не в античности. А совсем еще недавно. Я, взрослый циничный мужик, и то не смог спокойно слушать признания маленьких стариков — детей-заключенных. В чем виноват ребенок трех-восьми лет, какие преступления он совершил, если его бросают за колючую проволоку и даже не убивают: делают все, чтобы он умер в мучениях — от голода, болезней, нечеловеческих условий содержания? Какой тварью надо быть, чтобы обращаться так с детьми? А ведь по земле ходят не только уцелевшие узники. Те, кто издевался над ними, — тоже живы, хоть их осталось и немного.
«БРАТ ПОСЕДЕЛ В ПЯТЬ ЛЕТ»
«Мы стояли у окна, и смотрели, как вешают людей: за подбородок два крюка цепляли, и человек болтается, пока кровью не истечет».
Камелия Войтеховна Богумирская (по мужу Валиуллина). Жительница Белорусской ССР, станция Бигосово Витебской области. Была отправлена в Саласпилс в семилетнем возрасте вместе с семьей 23 февраля 1942 года и пробыла там до апреля 1943 года.
— Это случилось утром, мама едва каравай в печку поставила. Пришли военные, они все говорили на ломаном русском языке — не знаю, айзсарги либо немцы. На шапках у них знак черепа человеческого был, хорошо помню. Никакой еды с собой взять не дали, очень зло себя вели. Мама собралась, нас одела — четверо детей было у нее. Запихали в сарай вместе с остальными жителями деревни, заперли там. Пошли разговоры, что нас хотят сжечь. Овчарки лаяли кругом. А потом, видимо, пришел другой приказ — отправить всех в концлагерь. Раньше через нашу деревню часто гнали евреев. Они прятались где-то, но их находили. Мама совала нам хлеб, говорила — идите, дайте людям, вы детки, немцы вас не тронут. Мы отдали, евреи нас поблагодарили и сказали: «Передайте своим родителям, что жизнь такая — сегодня живем, а завтра гнием».
Нас привели на станцию, запихали в вагоны, а там ничего — только солома. Детки ходили в туалет на солому, и ее в окно вагона выкидывали. Мужчины просили прохожих бросить снега в вагон, за колючую проволоку, кричали, что дети маленькие, пить хочут, — кто-то бросал, а кто-то боялся. Привезли в Саласпилс, завели в барак. Там просто нары и печка, металлом обтянутая. Немцы раздели женщин, голыми оставили совсем, и тщательно осматривали — подмышки, рты, волосы. Вечером стали сортировать — мужчин в одну группу, девушек постарше и женщин в другую, всех в разные бараки. Малышей, что полтора годика, два, три, — оставили в детском бараке. Женщины сперва ходили у окон, искали своих, криком кричали, но охрана их отогнала.
— Что вы видели потом?
— Как людей вешали. С двух сторон за подбородок два крюка цепляли, и человек болтается, пока кровью не истечет. Видела, как женщину наказали. Ее выгнали на улицу возле барака дорожку чистить в холод, она взяла одеяло завернуться, а это нельзя. Немцы ей дали кирпич и велели держать на вытянутых руках. Стоит, шатается. Еще один кирпич в руки положили, она падает, ее утаскивают. Дети в нашем бараке были как старики, не плакали. Чем кормили? В миски нам бурду наливали, хлеб давали пополам с опилками. Дети кушают и как птички ротик открывают и закрывают… а затем падают под стол и умирают. Я за одним столом со всеми сидела, все видела. И потом кто быстрее мисочку умершего ухватил, тот и съел. За несколько месяцев мы стали как пластмассовые бутылки — кожа стала прозрачная, все кости видно, руки-ноги тоненькие, а животы большие, распухли от голода. Моего братика Рому в возрасте четырех с половиной лет и других крохотных детей переместили в больницу в Риге, и немцы брали из них кровь для своих солдат раненых. Рома говорит, его молоком поили, чтобы кровь шла, — густое молоко, вкусное. В этой больнице восемнадцать детей умерли от того, что кровь забирали, они в братской могилке лежат.
— У вас тоже брали кровь?
— Да, в самом Саласпилсе. Приезжали женщины в белых халатах и мужчины в зеленой форме. С нами не разговаривали — два глотка молока и иглу в вену. Много выкачивали. Было очень страшно. Мы сознание теряли. Я падала, меня приводили в себя, что-то мне давали. Родителей не пускали к нам. Дети подчинялись молча —
