Сахарная империя. Интересы короны - Юлия Арниева
Глава 3
После ухода леди Уилкс я некоторое время сидела за секретером, пытаясь разобрать почту и ответить хотя бы на пару писем. Но перо лежало в руке мёртвым грузом, строчки расплывались, и я поняла, что написала одно и то же предложение дважды, прежде чем это заметила.
Отложив перо, я откинулась на спинку кресла и уставилась в окно, думая о странном исчезновении Дика. Допустить, что он меня предал, мне не хотелось не потому, что я была наивна, а потому что знала людей его породы: они могли быть грубы, упрямы, неудобны, но предавали редко и обычно по очевидным причинам, которые можно было разглядеть заранее. Дик таких причин не имел, я платила ему справедливо, держала слово, не унижала. Но исчезновение всё же требовало объяснения, которого у меня пока не было.
Далее мысли сами собой переползли к допросу, и здесь тоже было о чём подумать. Магистрат знал удивительно много для человека, который занялся этим делом в день смерти Колина. Сцена у особняка леди Мельбурн — понятно, там было достаточно свидетелей, половина улицы слышала, как Колин орал у парадного входа. Но то, что произошло на приёме у леди Джерси, то, как он схватил меня за руки и как я его ударила, это видели единицы, и магистрат тем не менее знал и об этом. Кто донёс? Те две дамы, стоявшие неподалёку и потом, судя по всему, растрезвонившие всему Лондону? Вполне возможно. Но на приёме у леди Джерси было много людей, и среди них вполне мог оказаться кто-то, кто не просто сплетничал, а целенаправленно собирал свидетельства против меня. Кто-то, кому нужна была именно эта история, кто-то, кто уже тогда готовил почву…
Громкий крик птицы за окном прервал эти размышления. Я одним глотком допила холодный чай, поставила чашку на блюдце и взяла колокольчик.
Джейн явилась почти мгновенно, дежурила за дверью, не иначе.
— Скажи Норту, чтобы закладывал карету. Через двадцать минут выезжаем.
Она кивнула и исчезла, а я поднялась и пошла наверх переодеваться. Как бы мне ни хотелось сейчас лечь и не двигаться до следующего утра, я всё ещё была женой Колина Сандерса — юридически, формально, перед законом и церковью, пусть и разлучённой по решению суда. Развод «от стола и ложа» не расторгал брак полностью, он лишь разрешал нам жить раздельно, не давая при этом права на новый союз. Колин мог умереть тысячу смертей, и я всё равно оставалась его вдовой, а не свободной женщиной, и это означало обязательства. Тело нужно было забрать. Похороны — организовать. И сделать всё это следовало так, чтобы Лондон не получил лишнего повода для разговоров, которых и без того хватало.
Поднимаясь по лестнице, я невольно подумала о похоронах и о том, во что они обойдутся. Маменька умела говорить о смерти с той же деловитой обстоятельностью, с которой говорила о меню парадных обедов, словно погребение было ещё одним светским мероприятием, которое нельзя провести кое-как. Особенно памятны были похороны отца, маменька тогда руководила всем лично, с карандашом в руке и списком в другой, а я должна была стоять и слушать, как она диктует гробовщику требования с той же интонацией, с какой диктовала меню на Рождество.
Плакальщики у входа — непременно не меньше двух, в чёрных одеждах, с жезлами, обмотанными крепом, молчаливые, как изваяния, иначе соседи скажут, что пожалели денег. Гроб тройной: деревянный внутри, далее свинцовый для сохранности, снаружи дубовый или красного дерева, с бархатной обивкой и серебряными накладками с гербом. Катафалк с четвёркой вороных в страусиных перьях, чем больше перьев, тем выше статус, и на перьях не экономят. Отпевание в приходской церкви, потом семейный склеп.
Всё это стоило денег. Денег немалых и денег, которых у Колина, судя по его кредиторам, не осталось вовсе.
Впрочем, здесь маячило одно неожиданное утешение, и я поймала себя на том, что думаю об этом почти с облегчением, что само по себе было несколько неловко. Отец, торопясь в своё время заполучить титул, согласился на все условия Колина, в том числе на отсутствие брачного соглашения. Двадцать тысяч фунтов моего приданого перешли виконту без каких-либо ограничений. Ещё пару дней назад это казалось мне катастрофой. Теперь это была защита: по закону эта сумма стала его деньгами с момента венчания, а значит, его долги тоже только его. Кредиторы могли являться только к наследнику, описывать имущество, судиться с управляющим, снимать картины со стен на Керзон-стрит, но в мой карман им было не залезть.
Маменька, узнай она об этом, наверняка нашла бы способ представить случившееся как собственную предусмотрительность. Я едва не улыбнулась и двинулась по коридору к своей комнате, когда сзади послышались шаги, меня догнала Мэри.
— Миледи, вы куда-то едете?
— К коронеру. Нужно забрать тело Колина и организовать похороны.
— Можно мне поехать с вами?
— Да, конечно, — сказала я. — Только переоденься.
Она кивнула, и мы разошлись каждая в свою сторону.
Совсем чёрного платья у меня не было, и, поразмыслив, я решила, что это к лучшему. Вдова была обязана носить глухой чёрный траур не менее года — чёрный креп, чёрные перчатки, чёрный чепец, никаких украшений, кроме траурной броши. Но я не была вдовой в обычном смысле, и весь Лондон это знал. Явиться в глухом чёрном значило изображать скорбь перед публикой, которая прекрасно понимала, что скорби нет, а это было хуже лжи, это была ложь очевидная и потому вдвойне оскорбительная. Слишком яркое, напротив, выглядело бы вызовом: вот, мол, рада. Серый говорил ровно то, что нужно: обязательства признаны, приличие соблюдено, притворства нет. Именно это Лондону и следовало увидеть.
Платье из Роксбери-холла — тёмно-серый шерстяной креп, строгий лиф, никаких украшений — подходило идеально. Я надела его, взяла тёмные перчатки и поглядела на себя в зеркало. Вдова, которая не изображает убитую горем… сойдёт.
Норт подал карету ровно через двадцать минут. За окном тянулись улицы — Кинг-стрит, потом Стрэнд, потом поворот к Олд-Бейли. На углу торговец пирогами надрывался, расхваливая свой товар, двое мальчишек гнались за собакой, у аптеки стояла карета с опущенными шторами.
Контора коронера располагалась в неприметном здании неподалёку от Олд-Бейли — потемневший от копоти кирпич, узкие окна, за которыми едва угадывалось движение, и вывеска, столь лаконичная, что она скорее отпугивала, чем
