Инквизитор. Охотник на попаданцев 2 - Миф Базаров
— Никак нет. Утром уехал и до сих пор не вернулся.
Я кивнул, как будто это нормально и меня внутри не грызёт досада. Пошёл дальше.
В техотделе лаборатория Киселёва была закрыта, под дверью темно.
Заглянул в кабинет к Волкову. Незнакомый практикант разбирал бумаги за столом Орлова.
— Дмитрий где? — спросил я.
— Уехал на задание.
— Куда?
Парень поднял голову. Посмотрел на меня так, словно ему предельно ясно объяснили, о чём следует молчать.
— Не могу сказать.
Я вышел в коридор. Остановился у окна с видом на парк, по которому неспешно прогуливались парочки.
Филипенко нет. Киселёва нет. Волкова тоже нет. Все были заняты настоящей работой, пока я здесь просиживал штаны целый день.
Развернулся и пошёл в дальнюю часть начальственного этажа.
Два гвардейца у входа. Личная охрана великой княжны, значит, она здесь.
— Мастер-инквизитор Воронов, — сказал я коротко. — Прошу доложить Софье Михайловне о моём приходе.
Один из гвардейцев скептически посмотрел на меня, но ушёл. Второй же стоял, не двигаясь, заслоняя проход.
Через минуту гвардеец вернулся:
— Проходите, Воронов.
Глава 3
Я толкнул дверь.
Внутри всё как прежде: ковёр, парк за большими панорамными окнами и шелест дубов за окном. Над пустым креслом портрет Императора.
Софья Михайловна стояла спиной ко мне у открытого настежь окна. Тёмное платье, минимум украшений, лишь брошь с гербом на вороте. Она была единственной в ордене, кому дозволялось не носить инквизиторский плащ. Статус позволял. Женщина неотрывно смотрела на парк. Казалось, в этой застывшей позе она провела не один час, глубоко погрузившись в свои мысли.
— Проходите, Воронов, — сказала она, не оборачиваясь. — Не стесняйтесь.
Я дошёл до середины ковра, остановился перед массивным дубовым столом. Замер. Ждал. Я специально замедлил сердцебиение и теперь слушал свой ровный пульс. Тело оставалось неподвижным, но внутри всё буквально кипело.
Софья Михайловна постояла ещё несколько секунд, потом медленно повернулась. Безупречна, как всегда. В этом возрасте, а ей далеко за восемьдесят, такая подтянутость казалась почти личным вызовом времени.
— Почему меня отстранили? — вырвалось жёстче, чем я планировал.
Романова выдержала паузу, будто решала, стоит ли тратить слова на человека, которому они всё равно не помогут.
— Когда вы повзрослеете, голубчик?..
Я молчал.
Она подошла к столу, отодвинула кресло, села и жестом предложила мне место напротив. Я остался стоять.
— Филипенко уехал. Киселёв исчез. Волков отправился на задание, — начал я, чеканя каждое слово. — А я сижу здесь, на этих аттестациях: двадцать душ в день, и так ещё две недели. Я что, в немилости?
Великая княжна смотрела долго, потом медленно, будто пробуя каждое слово на вкус, произнесла:
— Немилость, Воронов, это когда вас не замечают. Имя вычёркивают из списков, на рапорты не отвечают или отвечают через неделю дежурной отпиской.
Великая княжна пододвинула к себе папку, лежавшую на краю стола, раскрыла. Я заметил свои фотографии — это было моё личное дело.
— А вас, голубчик, заметили. Поэтому пришлось убрать.
— Убрать?
— Временно. Чтобы вы не привлекали лишнего внимания людей, которым пока не следует о вас знать.
Романова закрыла папку и откинулась на спинку кресла.
Я шагнул ближе к столу.
— Могу быть полезен сейчас в расследовании.
Женщина стиснула губы, продолжая внимательно наблюдать за мной.
— Дайте мне хоть что-то. Дежурство. Выезд. Что угодно, кроме этого бумажного ада.
— Вы ошибаетесь, — голос её оставался ровным, почти ласковым. — Вы заняты. Текущая работа требует прилежности и профессионализма.
— С аттестацией справится любой коричневый плащ.
— С аттестацией — да. А с тем, что вы можете заметить между строк, — нет. Ваша задача — обучить этому Черкасову.
Я помолчал.
— Как там Пётр Христофорович? — спросила Романова, меняя тему так естественно, будто речь шла о погоде.
Я не удивился. Она всегда знала больше, чем говорила.
— Вчера звонил. Добрался до Серова.
— Отлично, значит, он уже в колонии N 7.
— Да.
— М-да… — задумчиво кивнула Софья Михайловна. — Ему вскоре потребуется ваша помощь. Два года за внешним кольцом — это серьезный опыт.
— Два с половиной.
— Тем лучше. Мне кажется, вы доросли до того, чтобы… — она не закончила фразу, но я понял. Княжна давала намёк, что скоро отправит меня туда.
— Когда? — вырвалось у меня.
— Когда придёт время.
— А когда оно придёт?
Софья Михайловна посмотрела на меня почти с материнской усталостью. Так смотрят на упрямого ребенка, требующего ответов, до которых он ещё не дорос.
— Пора бы уже понять, Воронов… Вы умнее, чем пытаетесь казаться. До свидания, Игорь Юрьевич. И не опаздывайте больше на аттестации, у инквизиции репутация ведомства, которое везде поспевает вовремя.
Я молча кивнул. Развернулся к двери, рука уже легла на металл ручки.
— Ваши родители умели ждать, — ударил в спину ровный голос главы инквизиции, — и вы научитесь.
Сжал ручку. Постоял секунду, потом всё же обернулся.
Софьи Михайловны уже не было за столом. Она снова стояла у окна, заложив руки за спину — поза спокойная, неподвижная, как памятник самой себе. Будто я и не входил в этот кабинет, и Романова продолжала смотреть в парк, так и не заметив моего появления.
Я вышел.
Две недели. Точнее, уже меньше: один день высидел, завтра пойдёт второй. Чёрт с ними, с Филипенко и остальными, сейчас важен только Пётр.
И всё-таки я поймал себя на том, что зубы сжаты. «Посидите здесь, мальчик, пока мы разберёмся». Запасной игрок на скамейке. Возразить нечего, правила этой игры придумал не я.
* * *
Опять это допросное крыло.
Снова люди, сидящие в коридоре на неудобных скамейках. И этот запах пота и страха, перемешанный с густым ароматом казённых чернил.
На большом столе стопка папок. Двадцать штук. Я взвесил верхнюю в руке, положил обратно. Двадцать душ. Двадцать историй, из которых девятнадцать будут чистыми и зелёными, а одна, может, потянет на желтую пометку, и то не факт.
Инквизитор, посаженный писать бумажки.
А-а-а…
Ненавижу это наказание, которое назвали обязанностью.
Мария уже сидела за своим столиком. Поправила стопки бланков, положила две одинаковые ручки, вторая — запасная, кофе в термосе сбоку — всё аккуратно размещено на своих местах.
У неё сейчас был вид хирурга, раскладывающего инструменты перед многочасовой операцией: ни одного лишнего движения и полный расчет на то, что нужная вещь сама прыгнет в руку в решающий момент.
Второй день пролетел сухо. Военные медики, земские лекари, отставные офицеры с боевой практикой, один мурманский аптекарь, сплошная «зелёная» зона, ни малейших зацепок. Я слушал, сканировал, с глухим стуком ставил штампы. Мария педантично
