Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

что рассказал начальник моего штаба, дополнил этот рассказ другими данными, дал мне, только что прибывшему из уединения фронта, возможность заглянуть еще глубже в картину катастрофы, явившейся результатом растерянности, раздвоения воли и сил. Я узнал, что уже накануне вечером, прежде чем отец меня вызвал по телефону, в Спа состоялось подробное обсуждение положения, во время которого генерал Гренер настоятельно советовал императору не возвращаться домой и не пытаться произвести «внутреннего прорыва». По его словам, восставшие массы уже идут в Вервье и в Спа. Надежных войск вообще уже больше нет. Ехать на фронт для того, чтобы там бороться и умереть, Гренер тоже не советовал отцу, так как этот шаг, ввиду предстоящего перемирия, мог бы повести державы Сердечного согласия к ложным выводам, что повлекло бы за собой дальнейшие несчастья и кровопролития. Мой отец рассказал мне далее, что по полученным им сообщениям в Кельне, Ганновере, Брауншвейге и Мюнхене советы рабочих и солдатских депутатов уже захватили силой власть, что в Киле и Вильгельмсгафене вспыхнула революция, и что ввиду, по-видимому, необходимого отречения от императорской короны, он предполагает передать Верховное командование германскими войсками генерал-фельдмаршалу.

При всем моем глубоком волнении я попытался удержать его от решений, которых, по моему мнению, несмотря на стремительный ход событий, еще можно было избежать. Мне казалось, что еще можно было предотвратить полное крушение: если отречение от императорской короны действительно было уже неизбежным, то отец, по крайней мере, непоколебимо должен остаться прусским королем.

«Разумеется!» И это действительно казалось само собой разумеющимся. Его глаза твердо смотрели в мои. Казалось, что уже одним этим словом достигнуто многое.

Я подчеркнул также необходимость оставаться, во что бы то ни стало, при армии и предложил ему отправиться к моей войсковой группе и во главе ее отступить на родину.

Генерал Гренер снова присоединился к группе лиц, находившихся в саду. Его сопровождал полковник Гейе, который, как мне сообщили, только что прибыл с собрания фронтовых офицеров, спешно созванного Верховным командованием на манер консилиума, помимо главнокомандующих войсковыми группами и командующих армиями. Постановлениям этого собрания Гренер придавал решающее значение.

Император предложил полковнику Гейе высказаться, и он сделал свой доклад: командирам был поставлен вопрос, можно ли в случае гражданской войны в тылу положиться на войска. Ответ на этот вопрос получился отрицательный. Отдельные командиры не считали возможным, безусловно, положиться на верность войск.

Граф фон дер Шуленбург вмешался. Он сообщил, что мы, знакомые с нашими войсками, знали по собственному наблюдению: если бы войскам пришлось решать вопрос, должны ли они нарушить присягу и покинуть своего императора и верховного вождя, то армия в массе осталась бы, несомненно, верной кайзеру.

Однако генерал Гренер лишь пожал плечами с высокомерным сожалением и сказал: «Присяга? Верховный вождь? Ведь это в сущности слова. Ведь это, в конце концов, только идея».

Два мира столкнулись друг с другом, два понимания, между которыми не было никакого моста и не было возможности достичь какого-либо взаимного понимания. С одной стороны – верный императору и королю, выросший в сознании долга и преданности прусский офицер, живущий и умирающий при исполнении своей клятвенной присяги, принесенной им в молодости, и с другой – человек, который никогда не считал эти вещи налагающими такие священные обязанности, а принимал их скорее за символы и «идею», который всегда считал себя современным человеком, и более подвижной ум которого теперь легко освобождался от пут, грозивших стать неудобными.

Шуленбург вновь ответил ему. Он сказал, что такие слова свидетельствуют лишь о том, что Гренер не знает души и чувств людей на фронте, и что армия сдержит присягу, останется верной и после четырехлетней войны не покинет своего императора.

Он еще продолжал говорить, когда его прервал фон Гинце, получивший между тем из Берлина новые сообщения и желавший передать эти печальные вести императору: рейхсканцлер, принц Макс, одновременно обратившийся с просьбой об отставке, сообщил только что, что положение в Берлине приняло угрожающий характер, и что монархию нельзя будет спасти, если император не решится немедленно отречься от престола.

Кайзер принял это известие с глубокой молчаливой серьезностью. Его крепко сжатые губы побледнели. Его лицо, как будто постаревшее на несколько лет, сделалось серо-желтым. Только тот, кто знал его, как я, мог догадаться, что он переживал вопреки этой с трудом сохраняемой сдержанности, когда ему пришлось услышать это грубое и нетерпеливое требование канцлера.

Когда Гинце кончил, император кивнул головой и потом постарался поймать своими глазами взор генерал-фельдмаршала, как будто он ждал от Гинденбурга поддержки и помощи в своей муке. Но он не нашел там ничего. Глубоко потрясенный, великий старик стоял молча, не находя выхода. Он не вмешался в судьбу своего короля и вождя, которому так долго и храбро служил в качестве солдата.

Император был одинок. Ни один из входивших в состав Верховного военного командования людей, которые раньше были слиты под руководством Людендорфа в сплоченное целое, не подошел к нему и не поддержал его. Все были разрознены, все находилось в разложении, здесь точно так же, как и в тылу – дома. Здесь, где железная воля должна была бы проявиться, неотразимо овладеть всеми начальниками, сосредоточить для энергичного выступления все незатронутые силы на фронтах, однако ничего этого не было, решительно ничего. Теперь господствовали генералы Гренеры, а они, пожав плечами, оставили императора на произвол судьбы.

Резко и странно, как будто совершенно по-чужому, звучал голос моего отца, когда он поручил затем молча ожидающему Гинце протелефонировать канцлеру, что он готов сложить с себя императорскую корону, если благодаря этому будет избегнута общая гражданская война в Германии, но что он остается прусским королем и не оставит своей армии.

Присутствующие молчали…

Статс-секретарь уже хотел идти. Шуленбург обратил в это время внимание на то, что во всяком случае необходимо изложить письменно это решение его величества, имеющее столь глубокое значение. Уведомление канцлеру может быть сделано только по одобрении и подписании документа.

Кайзер поблагодарил: «Да, это верно». И он предложил генерал-полковнику фон Плессену, генералу фон Маршаллу, Гинце и графу Шуленбургу немедленно составить текст отречения и представить ему для подписи.

После этого все вошли в дом.

Составление документа еще не было закончено, как снова было получено телефонное сообщение из Берлина. Начальник имперской канцелярии Ваншаффе торопил с заявлением об отречении. Граф Шуленбург сообщил ему, что принятое уже его величеством решение только должно быть еще сформулировано и немедленно будет препровождено имперскому правительству.

Документ не содержал отречения императора, а выражал лишь готовность к нему, если этим будет избегнуто дальнейшее кровопролитие и предотвращена гражданская война. При этом в документе подчеркивалось, что отец останется прусским королем и в стройном порядке