Нагибатор Сухоруков - Василий Кленин

ход битвы, когда, наконец, из Мангазеи вышли горцы с ополченцами — и толимекам пришла полная хана. Получаса не прошло, как битва завершилась полностью. Все занялись делами: вязали пленных, добивали чужих раненых, помогали своим раненым… И лутали, лутали, лутали обширное поле битвы. И бойцы, и командиры со всем отлично справлялись сами.

А я как-то вдруг стал не нужен. Стоял на каменистом склоне прямо напротив Мангазеи. Смотрел на усеянное телами поле, дышал воздухом, пропитанным кровью, стонами боли и воплями радости — и что-то совсем мне было не радостно.

«Если бы генералы да императоры почаще видели плоды своих побед… Вот так — перед самым носом… Наверное, войн было бы гораздо меньше» — вздохнул я.

«Ну, чего ты киснешь?! — возмутился Золотой Змей. — Победа ведь! И не первая. Раньше ведь радовался. А?».

«Я помню, — кивнул тихонько. — Как за Излучное дрались. Как зубами готов был глотки грызть. И какая радость разливалась по душе, когда селение освободили. А здесь… Здесь как-то не так».

«Потому что там всё выглядело справедливее?».

«Ну, наверное… Там мы защищали свои дома, а тут — жжем чужие. Разве не в этом принципиальная разница?».

«Столкнулись люди. И у каждого своя правда. И нет, по большому счету, разницы между этими правдами, — бог вздохнул. — Надо просто выбрать, какая правда твоя. И идти за ней до конца… Вот примерно так тут и живут, император».

«Я понимаю… Я помню все наши разговоры, бог. Помню, как сползала твоя саркастическая маска, и ты проговаривался о том, что я нужен тебе, чтобы помочь твоему народу. Твоему непутевому народу… И как требовал, чтобы я учился понимать его. А не лез со своими мерилами, такими чистыми и правильными… Я пытаюсь. Честно! Но… я не могу. Я какой-то неправильный. Сколько здесь не живу — я всё равно чужой этому миру».

«Не кручинься! — голос бога вдруг стал непривычно мягким. — Может быть, ты мне как раз такой и нужен? Чужой и неправильный. Потому что свои не справляются. Еще не знают, но уже не справляются. А ты… Ты, как поломанная вещь с непредсказуемыми возможностями. Идеальное сочетание, а? Поломанная вещь в поломанном мире. Вы помогаете друг другу: этот мир меняет тебя, а ты — потихоньку меняешь мир».

Тишина. Вокруг царили стенания и вопли, а мое сознание наполнилось тишиной.

«Ты часто был неправильным. Старательно мимикрировал, но палился. И разве плохо? На моих алтарях вот уже несколько лет не убивают людей. На полях простолюдинов растут урожаи, а в руках у них не грубые палки, а удобные инструменты. Четлане едины и не враждуют друг с другом. Они учатся писать, делают красивые вещи… И это не всё. По-моему, неплохая неправильность, а?» — бог тихо, почти неслышно хохотнул.

«А сейчас? — не унимался я, хотя, последние слова желтого червяка меня согрели. — Сейчас, как быть? Войско твоего народа одержало славную победу. Его ждет богатая добыча и расширение власти. А я не рад. Не рад этим трупам, что четланским, что толимекским. Как тут быть? Как твоему народу поможет моя неправильность?».

«А откуда ты знаешь, кого я имел в виду, когда говорил о МОЕМ НАРОДЕ?» — хмыкнул бог.

А я так и замер с открытым ртом. Я — человек, выросший в эру многомиллионных наций, в эру глобализации — очень быстро привык к местным канонам. Есть только свое племя — а вокруг враги. И тут мой бог, плод моих подсознательных фантазий, с позиций глобалиста тычет мне в лицо моим же дикарством?!

«Блин, я ведь даже не думал, что можно повернуть всё по-другому, — ужаснулся я. — Не делить, а объединять».

Я снова оглядел поле битвы, обильно орошенное кровью врагов. Врагов?!

— Господи, какой же ужас я сотворил! — простонал я вслух, закрыв глаза, которым стало больно смотреть.

«Мы все совершаем ошибки, сын мой, — тихо погладил меня бог. — Просто прими это. И не стоит становиться полным идеалистом: в этом мире без войн не обойтись. Вспомни, что было два года назад. Просто надо думать: для чего ведутся эти войны?».

«Что же мне делать?».

«Знаешь… Ты, наверное, напейся-ка сегодня — уж больно твое величество расклеилось. Взболтай душу — и успокой ее. А завтра, в страдающем теле, как в колючем свитере, и душа быстрее в тонус придет. Твои парни пока и без тебя справятся — ты их неплохо подготовил».

И я напился. Под удивленными взглядами моих генералов, не собирая отчеты о потерях, не выясняя, почему половина гарнизона Мангазеи не вышла на бой — просто велел выдать мне дезинфицирующей самогонки — и заперся в «штабе».

А утром — всё, как обещал Змей. «Колючий свитер» раздирал тело, а отчеты терзали разум. Что Глыба, что Аскуатла, что генералы поменьше сияли самоварами! Такая виктория! Немного хмурился только Черный Хвост, да Ннака, в целом, старался не отсвечивать в поле моего зрения.

А у меня сердце кровью обливалось от озвученных потерь. За один день погибло более 50-ти воинов! Раненых было почти 130 — и это только достаточно серьезно раненые! Мелкие «царапины» мы уже не считали. Из госпиталя сообщили, что привезенные запасы бинтов, трав, мазей и дезинфекции почти закончились. У лучников не осталось стрел, нужно делать. В целом, снаряжение поизносилось, а заменять трофеями неразумно — у нас-то получше будет.

Я сидел с восковкой в руках, складывал в столбик числа и мрачнел. За три недели настоящих серьезных боев было всего два. Везде мы уверенно побеждали, только вот всё равно моя армия таяла на глазах. Я потерял почти четыре сотни: примерно 240 человек сейчас валялись в мангазейском «госпитале» (четыре десятка раненых уже скончались от ран и, возможно, это не финальная точка), полторы сотни погибли. Золотых осталось 130 от двух сотен (еще одна двадцатка «гарнизонила» в Приморском княжестве); количество белых после вчерашнего сократилось до 70; черные с ополченцами потеряли больше всех, от семи сотен в строю осталось меньше пяти. Оцколи тоже сократились на целую сотню, но тут, в основном, из-за дезертирства.

«Да как же они раньше воевали?! — недоумевал я, думая о древних воителях, в целом. — Месяцами. Годами! Без должной медицины, снабжения… Как все эти армии не передохли посреди войны?».

Война нравилась мне всё меньше. Даже не из-за нравственных терзаний — они пока вышли вместе с перегаром. Терзания были чисто практического характера: у меня исчезала огромная боеспособная армия. Я захлебывался в заботах о раненых, о снабжении, а ведь мы еще толком не уходили от Моки. Максимум на два-три