Ромодановский шлях. Забытые победы - Даниил Сергеевич Калинин

Но корчмарь уже не слышал своего знакомца. Петруха и сам был выходцем из стрельцов - а покинув приказ после Конотопа, занялся корчмой; благо, что указ царский, изданный еще перед войной с ляхами, дозволял стрельцам заниматься ремеслами и торговать... Когда воры в корчму его зашли числом изрядным, Петро шибко перепужался - ведь в дальнем чулане избы схоронились жена, дочка и малолетний сын. И вряд ли тати решились бы пощадить их, коли обнаружили бы в поисках серебра! Страх за родных парализовал Петра перед лицом смертельной опасности - да и вряд ли безоружный корчмарь, подзабывший уже ратные навыки, смог бы сдюжить с разбойниками.

Однако же, когда в избу залетели товарищи-стрельцы, а подручные воровского атамана ринулись на них, Петро не помня себя бросился на татя! Атаман и не успел толком среагировать - так, полоснул ножом по руке, тянувшейся к его пальцам... Удар вышел неплохим, умелым, лезвие глубоко рассекло плоть - но бывший стрелец даже не почуял боли. А если и почуял, так она ему лишь сил придала! Перехватив вооруженную руку противника, он так сдавил ее своими крепкими пальцами, что тать с воплем разжал пальцы; попытался было ударить корчмаря свободной рукой, целя в горло - но промахнулся... А потом Петро просто свалил татя наземь, рухнув сверху - и начал вколачивать его голову в пол тяжелыми ударами пудовых кулаков.

- Ирод, с ножом на меня полез?! Добра моего захотел?! Семью мою живота лишить?! На, вот тебе мое добро! Вот тебе моя семья!

Атаман-то уже не дышал, но ослепленный страхом и яростью Петро этого не видел... Упустили стрельцы и раненого в ногу вора - прежде, чем успели бы перевязать, истёк кровью бедолага...

А промеж тем, огромная, неуправляемая толпа людей, пышущих праведным гневом, уже добралась до ворот Кремля.

Глава 17.

…- Бей бояр!

- Гони воров!

- Смерть изменникам!

Разъяренная толпа двинулась по направлению к Коломенскому, по пути круша рыночные лотки. Отчетливо пахнуло дымом – и острым ароматом огуречного рассола из разбитой бочки.

А в глубине улицы, в глухой подворотне замер никем не замечаемый человек – в суконной шапке, в поношенной, но добротной поддевке. Он внимательно наблюдал за тем, как разбушевавшаяся толпа опрокинула жидкую цепочку вставших на пути стрельцов – уже прикидывая про себя текст очередного доклада в канцелярию иезуитов.

"…Государство Московское исполнено внутренней слабости. Благодаря необдуманным боярским реформам чернь очень легко завести – и подлый люд теперь дерзает приступить с угрозами к самому кесарю! Русские мушкетеры не в силах быстро подавить мятеж – и есть надежда, что при должной подготовке подобные волнения приведут к серьезному ослаблению власти и брожению в войсках…".

Никто в Московии не знал настоящего имени этого человека. Со стороны он мог показаться не сильно преуспевающим торгашом на службе у куда более состоятельного купца – или же не шибко зажиточным, но и не бедным ремесленником. А кабатчикам, знакомым стрельцам иль на рынках было известно короткое прозвище – Сорока. Водянистые серые глаза, невыразительное лицо. Встретишь на улице – и даже столкнувшись вплотную, не запомнишь... Польский шпион, служитель Речи Посполитой – и одновременно с тем слуга иезуитов. А ведь последним раздор в московском государстве не менее дорог, чем золото варшавской короны.

Впрочем, Сорока служил двум господам сразу не за идею – ему было достаточно золота…

Но начавшийся бунт не был одной лишь его заслугой. Да, иезуитский шпион проявил разумную инициативу видя, что в городе зреет бунт, вызванный грабительской в отношении простого люда реформой. И именно последняя стала причиной того, что Сорока позволил себе лишь немного поиздержаться на подметные грамоты – да подкинуть городским татям чуток серебра… А ворам любые волнения – самое раздольное время! Стрельцы за руку не поймают, а жертвы на помощь не позовут – потому как некого звать.

Но одна спичка ведь не сделает пожара без нужного, хорошо высушенного топлива. И если спичкой стали подметные грамоты да заводилы-тати, то именно медная реформа «высушила» народ до состояния палкого хвороста…

Немного подождав, Сорока двинулся следом за разъяренной толпой – он совершенно не желал стать случайной жертвой разбушевавшихся мужиков. И в тоже время справедливо опасался получить древком стрелецкого бердыша по хребтине! Что называется, пережитый лично опыт есть лучший учитель… Четырнадцать лет назад еще молодой Сорока уже поучаствовал в московском бунте – спровоцированным ростом налогов и скачком цен на соль. Вот тогда-то польского шпиона крепко шарахнули бердышом – а в довершении его едва ли не задавила толпа! Так что теперь иезуит был предельно осторожен и не спешил лезть в самую гущу событий...

Достаточно того, что он их спровоцировал – словно сбитый сверху горы малый камешек, что своим движением вниз приводит к горному обвалу!

"…Чернь легко смутить речами лживыми…"

И вот уже Сорока вышел на площадь, где собралась огромная толпа москвичей – тысячи разгоряченных до невменяемости мужиков и редких, но доведенных до отчаяния баб... Он не вливался внутрь, нет – он аккуратно шел по краю, наблюдая и запоминая, готовый при случае поддержать заводил.

Это была уже вторая волна взбунтовавшихся за последний день. Еще утром, когда к Алексею Михайловичу с челобитной обратились первые возмущенные, застигнутый врасплох и побледневший царь вышел к людям на крыльцо и дал слово "разобрать, кто в чем виноват – и кто виноват, наказан будет!". Раздосадованный иезуит узнал об этом сильно позже – а ведь утром в Коломенском было совсем мало солдат и стрельцов! Какой момент упущен для того, чтобы спровоцировать столкновение... А еще шпиону пришлось сделать в уме пометку для будущего донесения:

"…К бунту московиты охочи, но государя слова уважают…"

- К царю с челобитной пойдем! А не выслушает, так мы сами суд свершим! – надрывался здоровенный детина.

- Бегут из города бояре! – заверещал кто-то в самом центре. – Кровопийцы московские!

- Погуляем топорищем! – кричали третьи.

Стрельцы, однако, нерушимой стеной встали против беснующейся толпы, лица служивых были полны решимости. Сорока не усмотрел у ратников пищалей, одни лишь бердыши – а после с сожалением подумал, что толпу и стрельцов можно было спровоцировать, разок пальнув по служивым из пистоля. Вот только не самому – а то и под раздачу угодить можно…

Ворота царской резиденции открылись – и сквозь них наружу стройными рядами конных двинулись рейтары в вороных доспехах; кто-то с испуга шарахнулся назад, но большая часть