Ромодановский шлях. Забытые победы - Даниил Сергеевич Калинин

соединилось былое и настоящее, великие надежды и тяжелый труд, царская слава и крестьянская нужда… Стольный град Русского царства раскинулся на высоких холмах по обе стороны Москвы-реки – окруженный стенами Белого города, защищённый каменными твердынями древнего Кремля и Китай-Города. Горят на солнце позолоченные Кресты на маковках многочисленных церквей – сердце радуется! Туманится лиловая дымка, а грандиозные соборы подсвечены золотыми бликами восходящего солнца. И на их фоне белые зубцы стен, шатры теремов и маковки церквей – Москва белокаменная, Москва нарядная, Москва сказочная, пришедшая на смену былинному Киеву!

Сложно поверить, что когда это был лишь малый град, крепостца-застава Юрия Долгорукого, поставленный меж великим лесом и могучей рекой. Но годы спустя из далекой заставы, из окраинного княжества, по воле Бога взошел град стольный, превзошедший все другие! И стал он главной твердыней и сердцем земли Русской.

Град, объединивший страну. Страдавший и возрождавшийся…

В центре города – Кремль, а на площади перед ним высокие громады соборов, что сверкают куполами и замысловатой росписью. Терема царские, белокаменные палаты бояр теснятся вдоль мощеных проезжих дворов. За высокими заборами прячутся уютные и тенистые внутренние дворики, где плещется вода в дубовых корытцах.

Вдоль крепостных стен, на рынках и площадях, бурлит московская жизнь. Кипит город. Торговцы раскладывают свой скарб прямо на земле или на низких прилавках, прикрытых выцветшими полотнищами. Тут же сложены бочки с наливкой и квасом, груды калачей и сушек, вязанки чеснока и пучки редьки, керамика и каменья. Подбоченись, громко надрываются купцы: "Подходи честной народ, свежая рыба, мясо, масло нежнейшее!" Мясники в кожаных передниках кричат, завлекая покупателей, балагуры и шуты забавляют праздношатающихся. Словно и нет войны…

Однообразные будни нарушают озорные рывки мальчишек. Везде носятся босоногие мальцы с растрепанными волосами; с воплями они перемахивают через канавы, дразнят лошадей, доставляют хлопоты стрельцам и площадным торговцам. Некоторые сорванцы умело выхватывают яблоки из лотков, уносят калачи со столов – живой водоворот московского детства.

Илья невольно улыбнулся в отросшие усы. Когда-то и он бегал, догоняя или убегая от товарищей. Как же давно это было…

Между рядами лавок полноводной рекой струится людской поток: боярские чада в атласных кафтанах, купцы с толстыми связками денег, крестьяне в заплатанных армяках, паломники в дорожной пыли, приезжие ельчане, ярославцы и новгородцы, чужестранцы-немцы удивляются суете стольного града. Тяжелые конные телеги нагружают у ворот, бабы с ведрами пробираются к общим колодцам, спускаются к реке. На другом конце улицы – важные думные дьяки неспешно следуют по своим делам, словно и не замечая водоворота жизни вокруг.

Отдельной властью на улицах ступают стрельцы – ходят парами, как и Илья с Мишкой. Красные парадные кафтаны, суконные и длиннополые, что подпоясаны красными же кушаками, посеребренные рукояти клинков… Стрельцы несут караульную службу, присматривают за порядком – а когда нужно, и пожары тушат. И прочий люд посматривает на своих защитников хоть и без подобострастия, но с уважением…

Московский быт суров и медлителен. Дома большей частью деревянные, крыши крутые, стены из рубленого бревна перемежаются и здесь, и там белокаменными. У богатого купца дом опоясан резным крыльцом, в окнах – слюдяные оконца, а внутри хватает ковров, привезенных из Астрахани. У простых людей все попроще: печь, широкая лавка, деревянная посуда – да сундучок с одеждой, нередко служащий отдельным спальным местом.

Печное тепло наполняет избы зимой – а во дворах у многих крепкие хозяев имеются бани; кто победнее, посещает общественные. А ведь обилие бань, русская любовь к жаркому пару и чистоте тела для немцев до сих пор является поводом для удивления! По утрам звонари созывают народ в храмы, на крестные ходы и службы, где можно услышать и весть невеселую, и утешительное слово, и грехов отпущение.

Великолепие Москвы опирается на труды многих поколений, на терпение и силу народа. Пыльная, огромная, разномастная и шумная, она вобрала все, что смогли дать ей века людских трудов. Ни пожары, ни нашествия, ни бунты не смогли сломить ее.

И теперь уже не смогут!

Многие века враги осаждали ее стены, но никто не мог покорить ее дух. Здесь, в этом великом граде, сосредоточились власть, сила и богатство Русского царства – и как бы не менялись времена, в сердце России всегда будет стучать старая добрая Москва, наполненная шумом улиц и шепотом древних соборов, горячим хлебом на площадях и надеждой в душе каждого жителя и гостя…

- Может, охолонимся маленько? Кваску студеного пригубим, а? – предложил Пешков.

- Доброе дело говоришь, друже…

В полутёмной кормчей избе товарищам налили в братину студеного кваску, что стрельцы с удовольствием осушили; при этом недовольный корчмарь что-то приговаривал себе под нос, и с явным беспокойством посматривал на улицу. Он был знаком Илья – и стрелец, возвращая братину, спросил прямо, без обиняков:

- Слышишь, Петро, ты чего невесел, нос повесил? Ежели кто задирает тебя или в корчме буйствовал и должон остался, ты зараз сказывай!

Но рослый, плечистый дядька с рыжей бородой и внушительным уже пузом только покачал головой:

- Ни то, ни другое, Илья. Да вот сказывают, что на Лубянке находят грамоты обвинительные – мол, князь Милославский с иными боярами с ляхами договариваются! Бают, что и боярина Шорина, «пятой деньги» сборщика, объявили изменником... Гудит Москва, други-стрельцы. По рынкам и улицам, на Сретенке, на Лубянке, у торговых рядов и среди разносчиков – всюду теперь стоит глухой, озлобленный говор! Простые люди бояр ругают: серебряной копейки теперь днем с огнем не сыскать, а барышники и купцы отказываются принимать медную монету! Жалованье платят медью, а налоги берут серебром… Не дай Бог, волнение какое начнется! Что мне тогда, сызнова корчму возводить? Эту ведь разорят, как пить дать разорят!

Петр невольно вспомнил про Соляной бунт четырнадцатилетней давности – его корчма тогда крепко пострадала, одна из многих. Оно ведь как? Простой народ к царю идет, с гневом крича о произволе боярском да продажных думных дьяках, а лихие люди под шумок, покуда стрельцы заняты, купцов да прочий торговый люд обносят…

У Пешкова сердце дрогнуло – но виду он не подал, только улыбнулся широко да рукой махнул беззаботно.

- Клевета все это! Ляхи да прочие латиняне такие грамотки обвинительные строчат, да по всей Москве тайком разбрасывают… Вы ежели таких где заприметите, братцы – сразу к нам! А мы ужо отходим наглецов древками бердышей – все ребра посчитаем!

- Да, да…

Несколько мужиков, собравшихся в корчме, согласно закивали головой – но Михаил заметил, что в косых взглядах людей сквозит неприязнь.