Есенин - Василий Берг

секцию не разрешили, революционное стихотворение в «Правде» не напечатали и в партию не приняли… Вдобавок ко всему у Есенина не было своего дома, даже не то чтобы дома, а просто своего угла – какой-нибудь комнатенки в коммунальной квартире. «Есенин страшно мучился, не имея постоянного пристанища… – вспоминала Анна Назарова, подруга Галины Бениславской, делившая с ней комнату в коммунальной квартире на Никитской улице. – Он то ночевал у нас, то на Богословском, то где-нибудь еще, как бездомная собака, скитаясь и не имея возможности ни спокойно работать, ни спокойно жить».

В Москве (да и в Петрограде тоже) наблюдался острый дефицит жилья, и предоставлялось оно в порядке очереди, причем – с разбором. В сентябре 1923 года сосед Бениславской Михаил Грандов, работавший заместителем ответственного редактора газеты «Беднота», попытался «выбить» Есенину жилье через высшую инстанцию Советского государства – Президиум Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК). Заявление Грандова переслали в Московский городской Совет депутатов трудящихся (Моссовет) с резолюцией: «оказать возможное содействие». Однако между словами «оказать возможное содействие» и «предоставить жилплощадь» была огромная разница. «За дело с квартирой взялась я, – рассказывает Анна Назарова. – Позвонила в Моссовет какому-то Добролюбову, который сказал мне, что они письмо переслали “по назначению”, т. е. в МУНИ [Управление недвижимым имуществом при Моссовете]. Я отправилась в МУНИ. Там была принята зав. МУНИ т. Поповым. Я не помню в точности всего нашего часового разговора с т. Поповым, но его замечания вроде: “У Есенина есть жена – Дункан, а у нее целый особняк, почему он не живет в нем?”, “Как вы наивны – знаете, сколько в Москве поэтов? Неужели всем я должен давать квартиры?.. Ведь живет же где-то сейчас Есенин, на что ж ему квартира?” – и многие другие подобные им врезались мне в память. Со злостью хотелось обругать этого сытого человека, имеющего спокойную квартиру, и, хлопнув дверью, уйти, но… Вспомнив мучения С. А., я еще любезнее начала буквально “просить” понять безвыходное положение такого таланта, как Есенин. “Все они таланты!” – буркнул Попов и, написав что-то на пачке бумаг, дал их мне: “Пойдите в Краснопресненское РУНИ” [районное управление недвижимым имуществом]. Я взяла бумаги. Два экземпляра письма Грандова (во ВЦИК и секретариат Троцкого), бумажка Моссовета с просьбой “по возможности просьбу удовлетворить”, надпись ВЦИК “направляем по назначению для исполнения” и просьба от секретариата Троцкого “дать квартиру ввиду особой нуждаемости” – вот документы, очутившиеся у меня. Поверх всего написано: “В Краснопресненское РУНИ. Из имеющейся площади – в очередь – удовлетворить просьбу Есенина. Попов”. Решила: ну, с такими “ходатайствами” через 2 часа у меня будет квартира для Есенина. И только через месяц почти ежедневного хождения в РУНИ я поняла, что эту стену никакими секретариатами не прошибешь. В РУНИ – очередь. Я нагло иду вперед и говорю: “Мне нужен заведующий”. – “Кто вы?” – “Из секретариата Tpoцкого с ходатайством от ВЦИКа о квартире для Есенина)”. Пустили. Посмотрел и сразу написал: “Зачислить в очередь на ноябрь”. Я была в сентябре. Я начала возражать и доказывать, что до ноября Есенин умрет от такой жизни. Сторговались на октябре. Заплатила 100 тысяч и ушла. Прошел октябрь, и на все мои запросы, очень частые, получала один ответ: нет площади. А в это время в этом же районе – я знала 3-х лиц, получивших прекрасные комнаты, а нуждавшихся в них в 100 раз меньше, чем Есенин. Но… они были “ответственные работники”, и для них площадь нашлась…»

Своего жилья Есенин так и не дождался… «Разговаривали, пили чай, ели гуся, опять разговаривали, – вспоминал о предпоследнем дне жизни нашего героя поэт Вольф Эрлих, состоявший в “Ордене воинствующих имажинистов”. – Разговоры были одни и те же: квартира, журнал, смерть…»

Купить квартиру напрямую в то время было невозможно – 20 августа 1918 года декретом ВЦИК в стране была национализирована вся городская недвижимость. Правда, можно было устроить комбинацию – жениться фиктивно на женщине, имевшей отдельную жилплощадь, с тем чтобы после она выписалась из комнаты или квартиры, но такая комбинация стоила дорого, и Есенину, у которого деньги долго не задерживались, она была не по карману.

Для более полного представления о скитаниях бездомного поэта можно упомянуть, что в 1919 году Есенин жил:

– у Георгия Устинова в общежитии Народного комиссариата внутренних дел на Тверской улице, дом номер десять (сейчас в этом здании находится гостиница «Центральная»);

– в комнате, которую снимал Анатолий Мариенгоф в доме номер девятнадцать по улице Петровка и вместе с ним же в снятой квартире в доме номер пять по Богословскому (ныне – Петровскому) переулку[30];

– у поэта Александра Кусикова в доме номер тридцать по Большому Афанасьевскому переулку.

Один год – четыре места жительства. Поистине кочевая жизнь…

Называя в «Ключах Марии» «все эти пролеткульты» «розгами человеческого творчества» и выступая против «занесенных рук марксистской опеки в идеологии сущности искусств», Есенин выражал свое разочарование несостоявшимся романом с советской властью, романом, на который поэт возлагал большие надежды. Глашатаем Нового Времени стать не удалось, а рядовым певцом Есенину быть не хотелось.

На пике душевного разлада поэт пишет стихотворение «Хулиган».

Русь моя, деревянная Русь!

Я один твой певец и глашатай.

Звериных стихов моих грусть

Я кормил резедой и мятой.

Лирическая грусть, которой проникнуто стихотворение, контрастирует с бунтарством героя.

Только сам я разбойник и хам

И по крови степной конокрад.

Кто видал, как в ночи кипит

Кипяченых черемух рать?

Мне бы в ночь в голубой степи

Где-нибудь с кистенем стоять.

Ах, увял головы моей куст,

Засосал меня песенный плен.

Осужден я на каторге чувств

Вертеть жернова поэм…

Наглядной демонстрацией упадка «скифской» поэзии стал провалившийся вечер народной поэзии в литературном кафе «Домино», на котором Есенину и Клычкову предстояло читать свои стихи. Вечер был назначен на пятницу 13 декабря 1918 года. «Вчера в “Домино” поздно вечером наконец познакомился с Сергеем Есениным, своим земляком, – записал в дневнике рязанский поэт Тарас Мачтет. – Я пришел в кафе рано, в девятом часу, и, к удивлению своему, никого там не застал. Еще накануне мы знали, что на 30 [13 декабря по новому стилю] назначен вечер народной поэзии с Есениным и Клычковым, а так как этими поэтами публика особенно интересуется, то мы ожидали вчера особого наплыва ее, но кроме своего друга, поэта <неразборчиво>, и еще какого-то неизвестного, я там никого не застал.