Ночь в одиноком октябре - Желязны Роджер Джозеф

– На самом деле это довольно легко.

– Так, может быть, ты попробуешь вычислить, где сейчас тот полицейский, которого мы скинули в реку?

– Нет, как раз вот это будет весьма неблагодарным дельцем – слишком много переменных вовлечено. Если же ты просто потерял труп или знаешь, что кто-то умер, но не знаешь где, – это совсем несложно.

– Очень смахивает на обыкновенное предсказание, – сделал вывод Ларри.

– А когда ты говорил о «предчувствиях», мол, знаешь, что вот-вот должно что-то произойти, и где, и кто при этом будет присутствовать, – разве это не предсказание?

– Нет. Мне кажется, это, скорее, какое-то подсознательное умение обрабатывать статистические данные, берущее начало в знании человеческих поступков.

– Ну, а я большей частью рассчитываю все в открытую, тогда как ты делаешь это подсознательно. Ты совершаешь те же самые расчеты, только интуитивно.

– А то, как ты находишь тела? Слишком уж это отдает ворожбой.

– Так кажется только тем, кто не знаком с этим делом. Кроме того, ты совсем недавно имел честь убедиться, что происходит с моими расчетами, если я вдруг упускаю какой-нибудь важный фактор. Вряд ли это можно назвать даром предвидения.

– Предположим, я сказал тебе, что все утро меня преследует ощущение, будто один из игроков умер?

– Нет, боюсь, это выше моих сил. Мне надо знать, кто и при каких обстоятельствах – хоть что-нибудь. Я имею дело с фактами и вероятностными факторами, а не гадаю на картах. Кстати, ты это серьезно насчет своего ощущения?

– Да, настоящее предчувствие.

– То же самое ты почувствовал, когда прикололи Графа?

– Нет, тогда я ничего не ощутил. Правда, скажем так, я несколько сомневаюсь в том, что его можно отнести к живым созданиям.

– Словами играем, – усмехнулся я, и он, уловив мою насмешку, улыбнулся в ответ. Что ж, начинаем узнавать друг друга.

– Не хочешь показать мне Собачье Гнездовище? Признаюсь, ты заинтриговал меня.

– Пойдем, – сказал я, и вскоре мы уже подходили к холму с нагромождениями плит.

Поднявшись на холм, мы немного покружили на вершине, и я продемонстрировал ему камень, через который нас с Дымкой утянуло в мир Грез. Выбитые на камне письмена снова превратились в едва различимые царапинки. Он даже разглядеть их толком не смог.

– Хороший вид открывается отсюда, – заключил Ларри, поворачиваясь и окидывая взглядом раскинувшиеся перед нами просторы. – А, вон тот старый особняк. Интересно, прижились ли у миссис Эндерби саженцы, что я ей подарил?

Это был мой шанс. Думаю, я мог бы ухватиться за упоминание о ней и под этим предлогом выложить Ларри всю историю целиком, начиная с Сохо, Но, по крайней мере, теперь я хоть понял, что удерживает меня. Он напомнил мне одного знакомого – Рокко. Рокко был огромным вислоухим псом, вечно радующимся чему-то, счастливым, постоянно пускающим слюни и ведущим себя так, будто жизнь вся пронизана исключительно высшими материями и все вокруг благородны и чисты. Некоторых эта его позиция очень раздражала. Слишком уж недалеким он был. Как-то раз на улице я окликнул его, и он кинулся ко мне через дорогу, не глядя по сторонам, одолеваемый своими щенячьими радостями. И угодил прямо под телегу. Я бросился к нему, и будь я проклят, если он по-прежнему не засветился от счастья, увидев меня в последние минуты жизни. Если б я держал пасть закрытой, то, может быть, он бы радовался жизни до сих пор. А получилось… В общем-то, Ларри не был так глуп, как Рокко, но грешил подобной же склонностью к «здоровому» энтузиазму. Он уже давно мучился проблемой постоянных обращений в волка, и вот сейчас, вроде бы, нашел путь к ее разрешению, а Великий Сыщик в своем маскараде ободрил и вдохновил его. Ну, а так как Ларри умел держать рот на замке, то я вспомнил Рокко и подумал: да и черт с ним. Потом.

Мы спустились с холма. На обратном пути я дал ему волю и позволил беспрепятственно рассуждать о тропических растениях, растениях умеренной зоны и арктических областей, об их дневных и ночных циклах, о лечении травами, восходящем аж к заре времен. Когда мы приблизились к дому Растова, на глаза мне попалась на редкость подозрительная веревка, свешивающаяся с ветви дерева и раскачивающаяся на ветру. Присмотревшись, я понял, что это не кто иной, как Ползец, и он настойчиво подает мне какие-то сигналы.

Ускорив шаг, я подбежал к левой обочине.

– Снафф! Я искал тебя! – крикнул Ползец. – Он все-таки сделал это! Все-таки сделал!

– Сделал что?

– Покончил с собой. Я вышел поискать себе пропитания, а вернулся – он висит. Я знал, что он в депрессии. Я же говорил тебе!

– Когда ты его обнаружил?

– Час назад, – ответил он. – И сразу отправился искать тебя.

– Когда ты уполз из дома?

– На рассвете.

– С ним было все в порядке?

– Да. Он уже спал. А всю ночь перед этим пил.

– Ты уверен, что он действительно покончил с собой?

– На столе рядом стояла бутылка.

– Это еще ничего не значит, он пил беспробудно.

Заметив, что я разговорился с Ползецом, Ларри остановился, поджидая. Я извинился перед змеем и ввел Ларри в курс дела.

– Похоже, твои предчувствия оправдались. Но здесь мои расчеты оказались бы бессильны. – И тут у меня в голове мелькнула идея. – Икона, – сказал я. – Она на месте?

– Ее нигде не было видно, – ответил Ползец, – Впрочем, как всегда: он достает ее только по особым случаям.

– А ты проверил место, где он обычно хранит ее?

– Я не могу. Для этого нужны руки. Под его кроватью есть потайная доска, она плотно примыкает к остальным и ничем не отличается, но любой, у кого есть пальцы, может приподнять ее. Под ней пустое пространство. Он хранит икону там завернутой в красный шелковый платок.

– Я попрошу Ларри поднять доску, – сказал я. – Двери заперты?

– Не знаю. Попробуйте. Как правило, он запирается. Но даже если так, то есть еще щелочка в окне, сквозь которую я выбираюсь наружу. Вы можете приподнять раму и пролезть внутрь.

Мы повернули к дому. Ползец соскользнул с дерева и потек за нами следом.

Наружная дверь была чуть приоткрыта. Мы вошли и подождали змея.

– Куда теперь? – спросил я.

– Прямо, в дверь.

Мы очутились в комнате, которую я видел и раньше, в прошлый раз, когда заходил за Ползецом. А прямо посреди нее, на веревке, перекинутой через балку, висел Растов – пряди нечесаных черных волос падали на бледное лицо, торчала растрепанная борода, темные глаза вылезли из орбит, из левого уголка рта на бороду стекала полоска крови, теперь высохшая и своим видом напоминающая бурый страшный шрам. Лицо его побагровело и раздулось.

Рядом лежал перевернутый стул.

Несколько мгновений мы изучали останки Растова, мне же вспомнились предсказания старого кота. Не эту ли кровь он имел в виду?

– Где спальня?

– В задней половине дома, – прошипел Ползец,

– Пойдем, Ларри, – сказал я. – Поможешь нам, поднимешь одну доску.

В спальне царил кавардак: на полу валялись пустые бутылки, кровать была разобрана, от простыней несло заскорузлым человечьим потом.

– Там, под кроватью, одна доска не прибита, – обратился я к Ларри. И повернулся к Ползецу: – Какая именно?

Змей скользнул под кровать и затормозил на третьей от стены доске.

– Эта.

– Та, на которую показывает Ползец, – объяснил я Ларри. – Пожалуйста, подними ее.

Ларри опустился на колени и подцепил край доски ногтями. Та легко подалась, и он осторожно приподнял ее.

Ползец заглянул внутрь. Я заглянул внутрь. Ларри заглянул внутрь. Красный платок все еще лежал там, но никакой дощечки три на девять дюймов со странным рисунком на ней не было и в помине.

– Пусто, – прокомментировал Ползец, – Она, наверно, там, в комнате, где-нибудь возле него. Мы, должно быть, просмотрели ее.

Ларри опустил доску на место, и мы вернулись в комнату, где висел Растов. Все тщательно обыскали, но икона словно испарилась.

– Мне почему-то кажется, что он не покончил с собой, – поделился сомнениями я. – Кто-то помог ему, воспользовавшись тем, что он был пьян или с похмелья. А потом обставил дело так, будто Растов сам повесился.