Семь свитков из Рас Альхага, или Энциклопедия заговоров - Сергей Анатольевич Смирнов

мелькнула из-за стены, и тот же белый знак пометил самого шейха. Я смотрел во все глаза, и течение времени замедлилось перед моим взором. Стрела попала шейху чуть ниже правого уха. Конь, словно не заметив случившегося, продолжал неторопливо переступать по телам, поворачивая к средоточию площади. Шейх несколько мгновений продолжал невозмутимо сидеть в седле, не издавая ни малейшего стона, и только стал постепенно клониться на правый бок, не выпуская из рук поводьев. Сразу по древку стрелы побежала струйка крови, оторвалась каплями и обрызгала небесную голубизну халата. Я старался увидеть глаза шейха и наконец увидел их: взгляд главы попираемых оставался столь же спокоен и невозмутим, лишь подернулся завесой полной и необратимой отрешенности. Золотой тюрбан свалился с его головы, и в тот же миг вся площадь вздыбилась волнами человеческих тел.

Джибавии вскакивали на ноги. Поднялся невообразимый шум. Крики ужаса и отчаяния затопили гармонию молитвословий. Тело шейха исчезло в густом копошении обнаженных мышц, и я невольно обратил взгляд в сторону, там, у стены, так и осталась лежать на плитах розового мрамора вереница не выдержавших попрания джибавиев, и местами около них мрамор сделался багровым.

И вдруг новая волна покатилась по площади, от ее противоположного конца, от того самого прохода, из которого появился на вороном коне шейх. Эта волна тел и криков катилась прямо в мою сторону и, останься я на месте, смяла бы меня и разбила о стену куда безжалостнее копыт вороного коня. В последний миг, вскочив на ноги и подавшись в двери от напора бегущих и уже теснящих меня джибавиев, я успел заметить тени, а за тенями - вступавших на площадь раскосых всадников в лохматых варварских шапках, а высоко над шапками - стаю алых шелковых змей.

Волна тел вынесла меня сначала в маленький дворик, а затем, едва не размозжив об стену,- на улицу. Противостоять этой волне было глупо и бесполезно, и вместе со всеми джибавиями я бежал, вдыхая потный запах страха, по одной узкой улице, потом по другой; наконец, третья улица между глухих стен, разделявших кварталы, оказалась шире предыдущих, и я, как невольный пловец, несомый бурной рекою, стал пробиваться к берегу. Мне удалось зацепиться за какой-то угол и попасть как бы на маленький и спокойный, тенистый островок.

Оказавшись на этом укромном островке, увы, нестерпимо пахшем мочою, я, тем не менее, перевел дух и, провожая глазами последних беглецов, сам остановился на мысли, что в город ворвались какие-то варварызавоеватели, вроде акынджей, только сильнее, ужаснее видом и многочисленней. Какой-то неясный, но очень тревожный шум доносился до меня из-за стен: по моему расчету,- со стороны главной, дворцовой, части города. Я не нашел ничего лучшего, как взобраться на стену.

Растянувшись на ней вроде ящерицы, я опасливо осмотрелся, а потом поднялся на колени и поверх черепичных и тростниковых крыш увидел только пики минаретов и верхнюю часть великолепного султанского дворца, отливавшего синевой более яркой и прекрасной, чем небосвод.

Шум за хребтами и лабиринтами стен усиливался, и когда сквозь отдаленных грохот и крики донесся до моих ушей сладостный звон оружия, я понял, что не утерплю - как не напиться из колодца посреди пустыни - того, чтобы не разузнать, кто там воюет и с кем и кто одолевает кого.

Выбирая повороты, у которых мелодия боя становилась все слышнее, я бесстрашно двигался по пустынным улицам, не удивляясь тому, что все мирные жители забились по своим углам, а лавочники плотно законопатили ставни. Казалось, что всем в этом городе все известно, кроме одного меня, который только что проснулся и не может ничего понять. И наконец я очутился на дворцовой площади, гремевшей и бушевавшей подобно вулкану.

Ослепительней тысячи молний сверкали над площадью мечи сражавшихся; звонче и оглушительней тысячи самых широких ромейских гонгов-симантр звенел булат Дамаска и Хорасана. Пестрые всадники неистово сражались с белыми, смешавшись вместе с ними в одном великом и смертельном водовороте. Я не мог определить, кто кого одолевает, и потому, осторожно забравшись на решетчатые ворота ограды, окружавшей медресе, оглядел все берега этого кипевшего гибелью жерла.

У врат султанского дворца, заслоняя собой мраморные ступени, стояли три ряда белых всадников, плотно сомкнувших щиты и опустивших частокол пик, готовых пронзить любого, кто выскочит на них из грохочущего коловращения. Над всадниками колыхались чёрные драконы знамен. На верхних же ступенях, вплотную к вратам, стояли, возвышаясь над всадниками, еще два ряда мощных бехадуров в золотистых шишаках с черными султанами. Их тела были прикрыты большими щитами с золотыми кружками посредине. Между рядами этих пеших воинов почти незаметно двигались лучники, но именно они были в эти мгновения куда опаснее конных и пеших великанов. Их стрелы проносились среди султанов и черных знамен и поражали одного за другим пестрых всадников, число которых на площади пока значительно превышало число белых защитников дворца.

Итак, теперь я вполне разобрался в том, что пестрые пытаются прорвать оборону дворца. Нападавшие понравились мне гораздо меньше, чем белоснежные защитники. Некоторое время я радовался, замечая, как валится с седла то один, то другой пестрый разбойник, пронзенный в шею или в лицо стрелой, получивший смертельный удар в грудь или спину, потерявший руку с мечом или голову. И я огорчался каждый раз, когда видел обагренные кровью белые одежды на земле, среди чащи лошадиных ног.

Сила пестрых как будто начала иссякать и самый опасный водоворот битвы подвинулся в мою сторону, обдав меня волной конского пота и терпкого аромата гибели. Одна из стрел, пущенных со ступеней дворца, звонко щелкнула рядом со мной по воротной петле, и я уже было решил соскочить с решетки и юркнуть в более безопасное место, как вдруг услышал пронзительный крик: "Алп! Алп! АлпАрслан!" ("Герой! Лев!")

В тот же миг с той самой улицы, что вывела меня к страшному и прекрасному зрелищу, вырвалось девять всадников в белых одеждах поверх кольчуг, в сверкающих франкских шишаках и белых плащах. Я вздрогнул и едва не сорвался с решетки, сразу забыв о всякой опасности, ибо на плащах и на огромных щитах этих "алпов" увидел те самые кресты с раздвоенными, как змеиное жало, концами. Ведь одним из таких же крестов, только в виде крохотного и неприметного знака, был помечен Удар Истины, плотно привязанный к моему предплечью.

Я затаил дыхание и вперился взором в этих воинов, внезапно появившихся на поле брани. Не сдерживая коней, они бесстрашно вклинились в самый опасный водоворот схватки и, к моему неописуемому изумлению, принялись направо и налево