Сахарная империя. Интересы короны - Юлия Арниева

Она шагнула к кровати, бесцеремонно схватила его за подбородок и повернула его голову к свету. Дик попытался отстраниться, но куда там — Мэри держала крепко.

— И где же это выдают такие медали, Дик Дорс? — она почти прошипела это ему в лицо. — В какой канаве ты нашёл этот кулак? Ты о миледи подумал?

— Споткнулся, — прохрипел Дик, не меняя каменного выражения лица, хотя в глазах у него на мгновение промелькнуло нечто похожее на растерянность перед этим напором.

— Споткнулся, — повторила она, и в этом слове было столько яда, что хватило бы на целую аптеку. — Ну разумеется. Весь Лондон ходит прямо, и только Дик Дорс…

— Мэри, — осадила я её.

Та умолкла, но продолжала сверлить Дика взглядом, в котором ярость мешалась с такой отчаянной, болезненной заботой, что воздух в тесной каморке, казалось, наэлектризовался. Дик отвел глаза, непривычно смущенный, и потянулся здоровой рукой к краю одеяла, словно пытаясь прикрыться от её гнева.

— Как бок? — спросила я, подходя ближе.

— Терпимо, миледи. — Он помолчал, косясь на Мэри, которая всё ещё тяжело дышала рядом. — Жжёт только. Будто каленым железом приложили.

— Будет жечь ещё дня три. Повязку сам не трогай, сменю, когда вернёмся. — Я взяла со стола пустую кружку: нужно будет велеть Грант приготовить ещё настоя. — Сразу после завтрака мы выезжаем в Кент на похороны виконта, но задерживаться там я не намерена. Два дня — это крайний срок. А ты поправляйся.

Дик молча кивнул, провожая нас взглядом, в котором сквозила непривычная для него покорность.

Мы вышли из каморки. В узком коридоре, ведущем к столовой, было прохладно, и этот сквозняк помог окончательно стряхнуть ночное оцепенение. Мэри шла следом, на ходу остервенело оправляя манжеты и пытаясь вернуть лицу подобающее спокойствие, хотя её пальцы всё еще заметно дрожали.

В малой столовой миссис Грант уже завершала последние приготовления. На белой скатерти теснилось всё, что полагалось к обычному утреннему столу в приличном доме: под плотной льняной салфеткой лежали горячие яйца, рядом на оловянном блюде розовела холодная ветчина, нарезанная почти прозрачными ломтями. Миссис Грант выставила масло в фарфоровой маслёнке, свежий хлеб с хрустящей коркой и небольшую баночку смородинового желе.

Я налила чай себе, затем Мэри. Придвинула блюдо с ветчиной и взяла свежий номер «Морнинг Пост», лежавший поверх стопки утренней почты. Нужное отыскалось на третьей полосе. Коротко, в три скупые строчки, без всякого заголовка — заметка примостилась в самом низу, зажатая между объявлением о продаже жеребца и анонсом новой пьесы в Ковент-Гардене.

«По делу о кончине виконта С. на Керзон-стрит произведено дознание. Смерть признана несчастным случаем, леди С. освобождена».

— Что пишут, миледи? — осведомилась Мэри, сосредоточенно намазывая хлеб маслом.

— Пишут, что я на свободе. — Я перелистнула страницу назад. — Когда меня арестовывали, они не поскупились на целый столбец на первой полосе. С подробностями расписали и бракоразводный процесс, и Ньюгейт, и даже фасон платья, в котором меня вывели из дома. — Я отложила газету.— Лондон всегда умел расставлять акценты.

Мэри сочувственно поджала губы:

— Несправедливо это, миледи.

— Зато предсказуемо, — ответила я и взялась за яйцо. — Сплетни и дурные вести всегда занимают первую полосу. Оправдание же ютится на третьей, между лошадьми и театром.

Мэри сдержанно хмыкнула в ответ, и некоторое время мы ели в тишине, прерываемой лишь перезвоном серебряных ложек о фарфор. За окном окончательно проснулась Кинг-стрит: послышался перестук копыт одинокого всадника, кто-то звонко окликнул соседа через дорогу, а пронзительный детский голос что-то потребовал, не заботясь о приличиях. День разгорался, обещая быть душным и пыльным.

Закончив с завтраком, я поднялась в кабинет. Нужно было оставить распоряжения, прежде чем уехать. Я достала два чистых листа и быстро набросала текст. Первая записка предназначалась мисс Эббот: я извещала её о своем отъезде на два дня и просила в случае любых затруднений немедленно посылать к Финчу, а на самой пивоварне сохранять прежний порядок, не допуская внутрь посторонних. Вторая предназначалась самому Финчу: те же сроки, та же просьба присматривать за делами и краткое напутствие по Саутуорку — не подписывать никаких новых обязательств до моего возвращения.

Запечатав оба конверта горячим сургучом, я позвала Томаса. Его рыжая макушка возникла в дверях мгновенно, будто он дежурил на ковре в коридоре.

— Доставь это сегодня до полудня, — я протянула ему бумаги. — Сначала на Найтрайдер-стрит, затем сразу в Саутуорк.

— Будет исполнено, миледи! — Мальчишка сгрёб пакеты, лихо дернул картузом и исчез так же стремительно, как и появился.

Когда мы с Мэри вышли на крыльцо, карета уже ждала у парадного. Охрана, нанятая Диком несколько дней назад, была на своих местах. У дверцы замер Норт — с ним мне приходилось видеться чаще, и его невозмутимость всегда действовала успокаивающе. Миллер же, широкоплечий малый с тяжёлым взглядом, обычно сопровождал Мэри в её поездках, был ещё более немногословен, чем его товарищ, и сейчас лишь коротко коснулся полей шляпы. С этими людьми, привыкшими замечать малейшее движение в толпе, дорога до Кента казалась значительно безопаснее.

Мы сели в карету. Экипаж мягко качнулся, когда мы заняли свои места, дверца захлопнулась, и после короткого окрика Норта карета дернулась и покатилась по булыжникам.

За окном потянулся утренний Лондон. Кинг-стрит в этот час жила своей скрытой, будничной жизнью, которую редко видели господа: трубочист с лицом, серым от сажи, и лестницей на плече уже заканчивал обход, а к черному входу соседнего дома водовоз подкатил свою тележку, выкрикивая цену за ведро. На повороте к Пэлл-Мэлл нас на мгновение зажала толчея — разносчики газет и торговцы снедью сновали между экипажами, перекрикивая друг друга в надежде на случайный шиллинг. Мы сделали несколько остановок по пути на юг, прежде чем Норт придержал лошадей у лавки тканей «Харрис и сын».

Лавка только открылась, молодой помощник в безупречно чистом переднике еще снимал тяжелые деревянные щиты с окон, за которыми в утреннем свете золотился и переливался выставленный товар. Внутри царил прохладный сумрак, пропитанный запахом новой шерсти, дорогого красителя и воска, которым натирали прилавки.

Я выбирала не торопясь, придирчиво ощупывая каждый дюйм ткани. Отрез плотной шерсти цвета старой бронзы, теплой и добротной; из такой выйдет и отличное зимнее платье, и накидка. Второй отрез — практичная шерсть в мелкую елочку, серо-зеленая, как вереск в тумане. И