Семья волшебников. Том 4 - Александр Валентинович Рудазов

как следует, потому что у мэтра Пиррье дернулось ухо. У него такой чуткий слух, что он сразу замечает, если двадцать пять учеников пишут, а один не пишет. И даже может не глядя сказать, кто именно.

– Мэтресс Дегатти, вам неинтересно? – рыкнул он, не оборачиваясь.

– Мэтр Пиррье, там дядька! – поспешила оправдаться Вероника. – Он на меня смотрит!.. или на вас, я не знаю…

Теперь писать перестали все. Классный наставник пошевелил длинными усами и нехотя подошел к окну. Но там уже никого не было, и холодные желтые глаза уставились на Веронику.

– Он там был! – заверила она.

– Вы говорите правду, – чуть промедлив, кивнул мэтр Пиррье. – Но теперь там никого нет. Если ему что-то нужно от меня, он подойдет после лекции. Продолжаем записывать.

Вероника продолжила записывать, но ей стало неуютно. Она сомневалась, что дядьке нужно было что-то от мэтра Пиррье. Он точно смотрел на нее… кажется, точно.

Наверное, точно.

Может быть, определенно.

Совершенно возможно.

Непременно вероятно… нет, это уже чушь.

– … В четыре тысячи триста третьем году до Новой Эпохи официальным языком Парифатской республики стала титанова речь, – говорил классный наставник, ходя туда-сюда и покачивая пушистым хвостом. – Язык, когда-то идеально подходивший для заклинаний, все больше утрачивал былые возможности. По мере того, как все большее число индивидов не только овладевало им, но и числило родным, его эффективность как ритуального слабела. Заклинания, состоящие из простых и понятных слов-команд…

Вероника отчаянно пыталась одновременно слушать, писать и думать, но это было выше ее сил. У остальных получалось лучше, а Бумбида вообще, кажется, дремала, оставив бодрствовать только одно ухо и одну руку. Непонятно, как она так может… у нее тоже штука, что ли?.. а, нет, она пишет каракули… и у нее слюна капает из уголка рта…

Но это мудро. Все равно в учебнике все это есть. Бесполезная работа.

Веронике не нравилась бесполезная работа. Очень.

– Мэтресс Дегатти, вы что-то хотите спросить? – прервался вдруг классный наставник.

– Ничего… – медленно ответила Вероника, пытаясь игнорировать боль в пальцах.

Зачем все это записывать. Она и так запомнит. Вероника не понимала.

Она попыталась просто рисовать каракули, как Бумбида, но у нее не получилось органично. Мэтр Пиррье сразу уловил неправильность в звуке пера, дернул мохнатыми ушами и сказал:

– Судя по вашему взгляду, вы хотите что-то сказать, мэтресс. Мы все вас внимательно слушаем.

Вероника угрюмо на него уставилась. Как и все фелины, мэтр Пиррье невероятно хорош собой, его лицо невольно притягивает взгляд, мех черней беззвездной ночи, а глаза бездонны, как вселенная. Но Рууррупи, девочка-фелинка из четвертой спальни, сразу сказала, что он сердитый и будет ко всем придираться. Так и оказалось, хотя как Рууррупи это заранее узнала, никто не понял.

– Я не хотела ничего говорить, – опустила взгляд Вероника. – Чтобы не обидеть. Но если я должна, то… я не успеваю записывать. И у меня рука болит. У меня рука болит, и я не успеваю понимать, что вы говорите. Вот. Потому что я могу либо писать, либо слушать. Извините, я хочу в туалет…

Вероника совсем засмущалась и попыталась спрятаться под парту. Мэтр Пиррье несколько секунд молча на нее смотрел, а потом сказал:

– Можете идти.

В гробовой тишине Вероника спустилась, чувствуя на себе двадцать шесть взглядов. Она не совсем поняла, может ли она пойти в туалет, или может уйти насовсем и навсегда, никогда больше не возвращаясь.

Было страшно спросить, так что она решила потом просто вернуться на урок, а если ее не пустят, то… поплакать, наверное. Подальше от двери, чтобы не мешать. Но не слишком далеко, чтобы все-таки было слышно. Вдруг все-таки пустят?

Вероника представила эту ситуацию, и уже немножко заранее начала плакать, но взяла себя в руки, потому что в туалет ей действительно было нужно.

И этот путь следовало преодолеть без слез. Как мужчина. Или Астрид.

Во время уроков коридоры Клеверного Ансамбля тихи и пустынны. Многотысячные реки школяров и студиозов растекаются по аудиториям, лабораториям и спортплощадкам, слушая классных наставников и сами понемногу колдуя. Повсюду двери и за каждой какая-то суета.

Зато в коридорах – тишина. До конца урока еще полчаса, и на эти полчаса Вероника здесь – абсолютная властительница. Можно творить, что захочется, только бесшумно, потому что если зашуметь – отовсюду высунутся сердитые классные наставники.

Так что Вероника бежала тихонечко, на цыпочках…

– А-А-А-А-А!!! – раздался страшный крик, и что-то врезалось в стену.

Вероника вздрогнула и гневно посмотрела на школогномика. Пакостный бесенок тут же юркнул куда-то под половицу, а дверь аудитории распахнулась, и классный наставник шикнул:

– Девочка!..

– Это не я, это школогномик! – залепетала Вероника, но ей не поверили. Классный наставник строго погрозил пальцем и закрыл дверь.

Стало обидно. В этот раз она и правда ни при чем. Да и в аудитории на нее правда смотрел тот дядька. Он точно на нее смотрел, с акрилианами не ошибешься, у них лица такие длинные, что фас и профиль – это совсем разное лицо.

– Школогномик, выходи, – потребовала Вероника, наклоняясь к половице. – Я тебя видела. Призываю.

Лохматый мячик с воем сгустился из воздуха. Дверь тут же снова распахнулась, классный наставник хотел снова шикнуть, но Вероника первая воскликнула:

– Вот, школогномик! Я НЕ ВРАЛА!

Кажется, она слишком громко воскликнула. Кажется, разнеслось на весь коридор. Кажется, вышло даже громче, чем у школогномика. Кажется… ей пора идти.

И Вероника убежала.

Через несколько секунд ее обогнал школогномик. Он орал и оглушительно бухал пятками, а позади распахивались двери.

Вероника поняла, что опять все испортила. И не хотела ведь совсем, это опять ненароком получилось.

Она спряталась в туалете. В конечном счете, ей все равно было туда нужно. Запершись на засов, она слушала грохот и вопли, всегда сопровождающие охоту на школогномика, и молилась Юмпле и Савроморту, чтобы тот классный наставник не запомнил, кто начал эту кутерьму.

Хотя он запомнил, конечно. Веронику все запоминают. В Клеверном Ансамбле нет других шестилетних девочек.

Ну и ладно. Просто теперь Вероника будет жить здесь. В туалете. Одна. Может, лет через десять, когда все про нее забудут, она выйдет из заточения, уже старая и с бородой…

Слезинка капнула на книжную страницу. Веронике стало ужасно себя жалко.

На урок истории и философии магии она не вернулась. Полчаса пробежали как-то незаметно, и когда Вероника все-таки решила, что отшельничество в туалете – не самая здравая мысль, была уже перемена. Плетясь на второй урок, она встретила Данишу, которая смущенно сказала, что забрала ее тетрадь с конспектами, но где-то потеряла,