Канарский грипп, или Вспомнить всё! - Сергей Анатольевич Смирнов

Тут он все-таки решил усугубить конспирацию, понимая, что уже ее нарушил: их разговор мог быть легко подслушан.

Он достал из кармана чистый листок бумаги с уже готовым запросом:

ПЛАСТИКОВАЯ МИНА (ЗАРЯД ДО 0,5 КГ ТРОТИЛА), КОТОРУЮ МОЖНО ПРОНЕСТИ НА СЕБЕ В САМОЛЕТ.

Взглянув на эту «служебную записку», Марк Модинцев теперь уже только сделал вид, что не удивился… Этот спаситель мира угодил как раз по адресу: то ли ирония судьбы самого Марка Модинцева, то ли этот Брянов на самом деле был каким-нибудь экстрасенсом, посланным к нему высшими силами…

— Не слабо, — решил-таки выразить он свое мнение на этот счет.

— Надеюсь, вы правильно поняли назначение этого предмета, — подчеркнул Брянов. — Это — программа-максимум. Если нет возможности — значит, нет. Подумаю, как обойтись…

На запястье хозяина финансово-промышленной компании «Ниневия» сверкнул браслет часов.

— У вас все?

Брянов деловито кивнул.

— Я смогу дать вам определенный ответ только завтра утром, — не подавая никаких надежд, пообещал Марк Модинцев. — Вас устроит?

— Мне больше некуда деваться, — все-таки надеясь, что есть куда, ответил Брянов. — Я сам свяжусь с вами. Скажите, когда позвонить.

— В девять утра.

На обратной стороне того же листка Брянов быстро написал:

ВАМ БУДЕТ ЗВОНИТЬ НЕКТО КЛЕЙСТ.

Марк Модинцев кивнул и дружелюбно посоветовал:

— Парик оттяните назад, к затылку…

Ночь ожидания он провел на трех вокзалах, разделив ее ровно на три части: начав на Ленинградском, а закончив у телефонов-автоматов на Ярославском.

Поднимая левой рукой трубку с рожка таксофона, он считал, что этой ночи ему вполне хватило, чтобы решительно приготовиться ко всем трем вариантам ближайшего будущего.

При первом варианте — нейтральном — Марк Модинцев просто не вспомнит ни его, ни «некоего Клейста» и больше не пустит обоих на порог.

Второй вариант: благополучный хозяин компании уже сообщил куда следует, и он вот-вот снова угодит в руки каких-нибудь «Павловых». Тогда будь что будет.

Третий и самый невероятный: этот «новый русский» будет спасать мир вместе с ним.

— Звонит Клейст.

— Минутку, соединяю, — с торопливой учтивостью ответил голос секретарши.

Заиграл какой-то милый мультипликационный марш — и оборвался.

— Слушаю вас.

— Это Клейст…

— На ваше предложение ответ положительный. Через час у входа в ресторан «Арагви». До встречи.

Брянов медленно повесил трубку и, не отходя от таксофона, минуту-другую боролся со страшной депрессией и безысходностью.

— Считайте, что я решил использовать шанс спасти мир и свою жену, — сказал ему Марк Модинцев, когда они сидели в джипе около ресторана «Арагви». — Или вы все заразили меня бредом преследования.

Не распознать было, шутит он или нет. Во всяком случае в десять утра Брянов получил почти все, что хотел: загранпаспорт Инги Пашковой с испанской визой, два авиабилета на ее имя — один на самолет, улетавший в тот же день, в шесть пополудни, а другой на утренний рейс следующего дня (однажды «сойдя с ума», деловой человек явно решил придать своему бреду вид законченной и застрахованной от случайных сбоев системы), газовый пистолет и, главное, гибкую пластиковую «лепешку» с лямками.

Он сразу показал Брянову, как с ней обращаться и как крепить ее под рубашкой. Для взрыва был необходим аккумулятор, якобы особой модификации. Такой аккумулятор, по словам Модинцева, террорист мог купить «в любой стране Европейского сообщества», например, в той же Испании. Таким образом Брянову полагалось попасть в самолет без взрывателя: так его «спонсор» немного подстраховал себя от большого греха.

Напоследок, перед тем, как пожелать Брянову удачи, Марк Модинцев дал ему последний дельный совет: по возможности, не стрелять из газового пистолета в тесном помещении…

Брать штурмом «чертов госпиталь», который явно неспроста обосновался в родовом имении Пауля Риттера, его повезли на том же самом джипе. Кроме него и водителя, в машине сидел еще один человек, какой-то особо доверенный охранник босса.

За Кольцевой автодорогой у Брянова появилось тревожное предчувствие. Он попытался отмахнуться от него, но не удалось. Тревога быстро нарастала, и тогда он прислушался к ней и понял: скорее всего будет хуже, чем в Венеции. Теперь он, пожалуй, смирился бы и с мнемозинолом.

И вот стали приближаться будто бы очень знакомые холмы.

— Хорошо бы сначала издалека посмотреть… — начиная холодеть, заметил Брянов.

— Будет место, — буркнул с заднего сиденья охранник. — Проскочим немного дальше, за развилкой свернем… Там как на ладони.

Как на ладони…

Он вышел из джипа, опустив взгляд на обочину и стараясь собрать все душевные силы Александра Брянова. Он привалился поясницей к капоту… и, только обретя эту случайную, чужую опору, поднял голову. Мягкий, как воздушная волна, удар — в лицо, в мозг, в самую глубину вздоха… и вновь незримо разверзлась бездна в необратимо стремительном разряжении вселенной. Пестрый гон борзых… змей в небе… незыблемая пирамида ели… мутно-зеленый фон поляны и четкий узор плетеного кресла… матушка в светлом широком платье… летний зонтик… белая чашка с золотым ободком… и все бесплотно мелькало на разлетавшемся поверхностном натяжении бездны… Нестерпимый простор. Как тогда — в «Золотом колосе» — затрясло его, к горлу подкатил жгуче-давящий комок, и он не смог сдержаться, только закрыл рукою лицо.

Его душила нестерпимо чужая тоска, ностальгия…

— Укачало, что ли? — расслышал он сквозь звон в ушах удивленно-сонный басок позади.

…Ностальгия, похожая просто на тошноту, когда тебя укачивает на дороге или на море… когда сам уже не хочешь никакой дороги и никакого движения, но ничего не можешь с собой и своей судьбой поделать.

И внезапно во тьме он наитием различил узкий прямой проход в подземелье.

Лабиринт?!

Так же внезапно ему полегчало… бездна заполнилась… вдруг вся вместилась в его душу.

Все прошло.

Еще не убирая руку, не отрывая глаз, он уже без боязни вспомнил тот нестерпимый простор. Пауль Риттер имел в своей жизни, в самом ее начале, истоке дней, чего-то гораздо больше, чем было у Александра Брянова, — как раз того, что уже потом, спустя много лет, невыносимо больно терять… и вспоминать.

Он отчаянно оттолкнул от себя чужую, железную опору, нашел силы сделать шаг — и убрал руку с глаз.

Почти все на свете изменилось.

Пропали все тихие и вечерами таинственные леса, которые Пауль Риттер так любил. Усадьба осталась на голом месте, а рядом с ней появилась обнесенная грозной бетонной стеной зона, где за плотной мешаниной тополей виднелись матово-серебристые цистерны и грубый, удавоподобный узор