Бракованные - Наталия Анатольевна Доманчук

поставил себе цель — увидеть внучку.

— А вдруг внук, пап?

— Не-е-е-ет, это будет Настя.

И он первым взял внучку на руки и поблагодарил дочь за подарок.

Когда он почувствовал, что осталось совсем мало времени, он посадил Алену и сказал, что им предстоит серьезный разговор. Жена покорно наклонила голову.

— Мы никогда не говорили, но мы знаем об этом. Все трое.

Алена подняла на него глаза, но промолчала.

— Я не собираюсь давать тебе свое благословение. Но я хочу, чтобы ты знала — я не буду против. Он любит тебя. Скорей всего, с самого первого дня нашей встречи. Хотя никогда об этом не говорил.

— Дима! Это невозможно! Я люблю его как друга, как брата, как самого родного человека на свете, но не как мужчину.

— Никогда не знаешь…

Алена не дала договорить:

— Я знаю. Я не смогу. Даже если ты попросишь меня.

— Я не имею права просить тебя об этом. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

— Обещаю тебе стараться. Постараюсь найти себя в детях и во внуках. Все, что угодно. Но…

Дима взял ее лицо в руки и сказал:

— Слушай свое сердце.

Его не стало через неделю. Не дожил всего два дня до своего шестидесятидвухлетия.

Алена плохо спала те ночи, постоянно прислушивалась к дыханию мужа, но в это утро ей приснился сон, будто она в черном платье танцует канкан, высоко задирая ноги, что-то кричит и смеется. Она сразу поняла, что это случится сегодня.

Тихо вышла на кухню выпить воды и перевести дух от этого сна и предстоящего страшного дня. В коридоре она встретила Сашку. В его глазах были слезы. Они поняли друг друга без слов, обнялись и постояли, тихонько вздрагивая.

Утром, за завтраком, Дима еще шутил, попросил повара приготовить на ужин лазанью, а в обед лег на постель, протянул Алене руку, чтобы легла рядом, и попросил:

— Скажи мне.

— Люблю. Люблю. Люблю. Люблю.

Она целовала его и повторяла это слово, наверное, тысячу раз, пока не почувствовала, что его тело уже остыло. И продолжала бы говорить и дальше, до ужина, пока не запахло бы в доме его любимой лазаньей, но в комнату вошел Сашка.

Это была не потеря, это была остановка жизни у всех родных.

И они не знали, сколько времени им понадобится, чтобы продолжить жить дальше.

Он был их сердцем. Большим. Огромным. И как без сердца жить дальше, не знал никто.

Алена не помнила похороны, даже не знала, где могила ее мужа и на каком кладбище.

Очнулась она уже за столом, когда вся семья ужинала. Посмотрела слева на место, где всегда сидел Дима, затем напротив себя, где должен был сидеть Давид, обвела взглядом всех детей и встретилась с Сашкиными глазами.

— Он в офисе. Говорит, много работы. Я не смог.

Она решительно встала, Сашка тоже вскочил, оба накинули на себя пальто и спустились на парковку.

Когда зашли в офис, Давид сидел за своим столом и действительно пролистывал какие-то бумаги.

— Не смей! — грозно сказала Алена. — Ты наша семья! Не смей от нас отказываться!

Давид заплакал, закрывая лицо руками.

— У нас на ужин твой любимый узбекский плов. И все тебя ждут.

Он как-то быстро закивал, что все понял, и встал.

А на следующее утро к Алене в спальню пришел Сашка и признался:

— Мам, похоже я влюбился.

Она не поверила сначала. Насторожилась, подумала, что он так хочет ее успокоить, вернуть к жизни. Ведь это даст ей шанс продолжать жить дальше. Но сын не умел врать, и она спросила:

— Почему отцу не рассказал?

— Ему не до этого было. Он даже Настеньке последний месяц не радовался.

Алена понимающе кивнула.

— Ты ее пару раз видела. Она отцу капельницы ставила.

— Светленькая, с веснушками? — обрадовалась Алена.

— Да. Знаешь как ее зовут?

— Не помню…

— Алена.

Мать нахмурилась, и сын это заметил:

— Да нет, ну ты что, не из-за твоего имени она мне понравилась. Просто совпадение. Но приятное. У меня к тебе предложение: давай втроем после Нового года полетим в Кению? Ты же знаешь, как я хочу побывать там? Заодно с ней познакомишься.

Алена обрадовалась новости. И радостно закивала. Сашка обнял ее:

— Ты самая лучшая мама на свете.

Она хотела ему ответить тем же, но вспомнила, что у нее все сыновья самые лучшие, поэтому сказала:

— Ты мой!

— Знаю, — засмеялся сын. — Твой. И папин.

За неделю до Нового года они все собрались на кладбище на сорок дней. Давид уже установил оградку: они все стояли и смотрели на деревянный крест с фотографией и цифрами.

Алена не могла находиться рядом с могилой мужа. Ей казалось дикостью, что она совсем не чувствовала его там, хотя он там был, их разделяло всего три метра сырой земли, гранитная плита и красные розы.

Но она ощущала его в их постели, на своей подушке, за его обычным местом во главе стола, на заднем сиденье автомобиля, в ванной, когда они вместе чистили зубы и дурачились.

Но не здесь, не под этой землей. Дима был в ее сердце, в ее душе, она чувствовала его запах. Он улыбался ей по утрам в ее воспоминаниях, желал ей доброй ночи. Он еще был с ней.

Алена постояла совсем немного и кивнула Сашке, что пойдет в машину и там их всех подождет, но сын пошел с мамой.

Когда они ушли, Даша сказала:

— Я знала, что в нашей семье папа любил маму, а она, как принцесса, позволяла себя любить, но я все же ожидала, что мама будет страдать по нему. А она…

Давид ее перебил:

— Не говори того, чего ты не знаешь. И прекращай эти разговоры.

— Говорят, что внуков любят больше детей. Но она Сашку своего любит больше, чем Настю. А он ей не родной даже.

— Я очень надеюсь, что ты сказала эти слова сейчас, потому что подавлена смертью отца, — резко и грубо произнес Давид.

Мокрый снег медленно падал, покрывая фото.

Давид протер пальцем стекло на рамке, и его брат опять ему улыбнулся. Он похлопал по плечу Ваньку и пошел в сторону машины.

— Вообще все странно. На все мои просьбы рассказать их историю любви, они постоянно отшучивались: встретились и влюбились. Вы