Следы на воде - Роман Евгеньевич Суржиков
При общении фон Дорт проявляет особенное чувство юмора. Его шутейки отличаются по свойству от тех, что производятся большинством офицеров. Шутки фон Дорта вызывают не смех, а необходимость задуматься, и оставляют подозрение в наличии скрытого смысла.
Чести ради, я далек от желания обвинить поручика в крамоле. Несомненно, этот человек предан Богу и Его Величеству. Однако он поблажлив к своей мягкости и слишком внимателен к собственным мыслям. Я не питаю уверенности, что карьере Дитриха фон Дорта следует давать ход.
Премного благодарю Вас за внимание. Да будет твердой рука Вашего Высокородия!
С глубоким уважением, штабс-капитан Клаус фон Зейдвист”.
Моросил мерзенький олландский дождик. Поганец не лил, как из ведра, да и вовсе не лил, а будто бы стоял в воздухе, однако проникал и под шлем, и под плащ, и за воротник мундира. Обойдя позиции четырех орудий, Дитрих вымок до нитки. Вернулся к своему шатру, откинул полог, уселся, выставив наружу ноги в облепленных грязью сапогах. Сейчас бы горячего чаю со шнапсом и переодеться в сухое, а перво-наперво – разуться.
- Милош, подойди-ка. Помоги снять сапоги.
Денщик подошел, обозрел обувь Дитриха и возразил:
- Может, не надо, герр поручик?
- Глупость ты сказал, и сам не заметил. “Не надо, герр поручик” - это разве не абсурд? Коли я – поручик, то мне и решать, что надо, а что нет.
Милош исполнил приказ и принялся стаскивать сапог с ноги господина. Однако продолжил спор:
- Еще увидите, герр поручик: не нужно разуваться. Погода какая стоит? Знамо, какая: дождяра. Земля раскисла? Так точно, дерьмище по щиколотку. Босиком идти можно? Никак нет, боже упаси. Выходит, случись чего – изволь обуться обратно.
- Что ж может случиться, а?
- То ли одно, то ли другое, а не дай господь, и третье. Война - штука серьезная. Не мешок с сухарями.
- Война, говоришь? - Дитрих усмехнулся. Приставил руку козырьком над глазами, будто высматривал кого: - Война-ааа! Где прячешься? А ну, выходи!
Ответом ему были мирные звуки вечернего лагеря. Стучал топор, плескала вода, солдаты болтали за чисткой картошки, фельдфебель Шахт распекал кого-то – но душевно, без злобы. Да еще из близкого леса долетал неспешный отсчет кукушки.
Война ушла на восток. Откатилась разметанная при Плютве олландская пехота; ускакали, теряя перья, петушливые гусары. Преследуя их по пятам, промаршировали полки Хофмайера и Курцлебена, прокатились несметные обозы, пропыхтели составы. Война убралась по своим делам… Лишь кое-что обронила по дороге.
Одна батарея была выставлена на холме у полустанка. Перевалочная станция оборудована складами угля и цистернами воды, весьма важными для паровозного движения. А рядом, извольте видеть, густой лес, в коем возможно скрытное накопление сил противника. В виду оных обстоятельств необходимо обеспечить прикрытие железнодорожного узла… То есть – было необходимо две недели назад. Теперь бои гремели далеко на востоке, а батарея осталась торчать в глубоком тылу, у развалин какой-то деревни, на холме между железкой и сонным лесом. А также – рота фузилеров, заодно с батареей.
- Вот скажи, Милош, раз уж в умники вырядился: может ли быть, что нас просто забыли?
Денщик выставил за порог грязный левый сапог и сказал с достоинством:
- В умники я не рядился, просто жизнь повидал. Говорю, что знаю, а чего не знаю – о том промолчу. На ваш вопрос отвечу с полным знанием дела: ни в коем случае не может.
- Ты сам подумай: тут не дивизия, не полк, а всего-то одна батарея, да еще рота стрелков. Кому охота помнить о таких мелочах?
- Кому положено, те и помнят.
- Или вот что возможно: чтобы нас забрать, нужно послать состав. Целый поезд – ради нас одних, тут же ничего больше нету. А поезд – ценный ресурс, ему всегда найдется лучшее применение. Да?..
Крякнув на последнем рывке, ординарец стащил второй сапог.
- Вы не унывайте, герр поручик! Вспомнят, заберут, привезут куда надо. Еще навоюетесь!
Дитрих снял чулки и стал разминать руками мокрые пальцы ног.
- Тут ты ошибся, знаток жизни: ничуть я не унываю.
- Еще как унываете, герр поручик. Я же вижу. Думаете: на фронте хорошо – чины, ордена, сражения. А здесь – только жопу студить.
- Мои мысли далеки от подобного хода.
- Да такие и есть ваши мысли, какие ж еще! Вы – молодой орел, вам бы парить над полем брани, а не в тылу прозябать. Но вы не печальтесь, а поверьте: скоро все изменится к лучшему! Еще понюхаете пороху, послушаете канонаду, блеснете отвагой. Совершите подвиг, получите ранение. Даст бог, лишитесь руки или даже глаза. Говорю вам: все наладится!
- Милош, открою тебе тайну. Только смотри, никому не проболтайся: я рад, что мы не участвуем в боях.
Это была чистая правда. Дитрих радовался тому, что за целый месяц батарея не произвела ни одного выстрела и не убила ни одного олландца. Каждый вечер он просил Сеятеля, чтобы так было и впредь. Причиной странных молитв поручика был не страх перед врагом (хотя присутствовал и он), а нечто более постыдное: совесть. Болезненность и беспокойство души, возникшее с первого дня олландской кампании, Дитрих тщательно скрывал от сослуживцев. Даже Милошу – доверенному и любимому слуге – поручик мог сказать правду лишь одним способом: замаскировав иронией. Ожидаемо, денщик принимал все за шутку.
- Утешаете себя, герр поручик? Вряд ли поможет... Лучше я вам чаю сварю. От чая на душе тепелеет.
Но выпить горячего чаю Дитриху не довелось. Раздались твердые быстрые шаги, полог шатра отлетел в сторону. Адъютант командира батареи возник в проеме, свысока уставясь на Дитриха:
- Поручик фон Дорт!
- Как будто я…
- Герр штабс-капитан передает приказ! Вы должны проинспектировать позиции пехоты.
Дитрих моргнул.
