Гена Портер и Зловещие Мертвецы - Константин Александрович Костин

Я тебе, положа руку на сердце, скажу, что мертвецов недолюбливаю. С садика еще. Мертвецов недолюбливаю и рыбу. Рыбу у нас в садике так погано готовили – в рот не возьмешь. Так и прикипела ко мне нелюбовь к ней на всю жисть. Я с тех пор от рыбы одну икру люблю, ложкой из банки лопать готов. А чтобы всю рыбу, да целиком – в рот не возьму.

А мертвецами нас не кормили – ты не подумай. То Вадик с соседней кроватки историю мне жуткую рассказал. Как сторожу в детском садике голову оторвали… кто там и зачем оторвал – не вспомню уже, хоть убей. Сколько лет-то прошло? Но то, что сторож без головы был – был такой факт.

И вот ходит он с тех пор в сончас по коридорам, деток подлавливает, кто по нужде в сортир пошел, и у них головы отрывает. К себе примеряет – подойдет, али нет. Коли не подходит – так выкидывает сразу. Мол, не то, не моя голова. Это он так свою оторванную голову ищет. А где та голова, что при нем с рождения была – того тоже не знаю. Может, и не было у него никакой головы, так он без нее и жил. Непонятно, правда, куда он есть без головы мог, если рот к голове приделан? Получается, была у него голова, иначе есть некуда было! Без еды-то ни один человек не проживет!

Вот с тех самых пор я и не люблю мертвецов. Так сильно не люблю, что как-то раз даже под себя сходил, чтобы в уборную не ходить в сончас.

Но то – чужие мертвецы, посторонние, мне незнакомые. Я ж того сторожа живьем не видел никогда! А Тоха – свой человек. Сколько лет на одном заводе оттарабанили! Тем более – хлебушка принес. Не будет же он нам головы рвать!

Мы стульчик ему подвинули – дескать, присаживайся, гостем будешь. Стопочку налили, чтобы с ним же, за его же упокой и выпить. Тут вновь хватились – ножика-то нету! Оно и понятно. Кто ж о ножике подумает, ежели хлебушек забыли? Да и зачем нам ножик, без хлебушка-то? Не солянку же мы им резать будем! А руками хлеб негоже ломать. Это ж хлеб – всему голова!

И еще раз нас Тоха выручил.

– Не беспокойтесь, – говорит, – мужики, у меня ж вместо пальцов лезвия.

Да как хвать свой лапишей по булке! Четыре ломтя как по линейке отрезал! Да я по рюмкам в жизни так ровно не разливал, как Тоха хлебушек порезал! А за то, что по рюмкам разделишь не поровну, обделишь кого – за такое и в морду дать могут. За то, что хлебушек не так порезал, на моей памяти в морду никому не давали, а за то, что водкой кого обидел – за такое по морде легко отхватить можно. Легче, чем не отхватить!

Только в хлебушке том, под корочкой, вместо мякоти, всякие гады оказались. Черви, жуки мерзкие, тараканы. Одно слово – сколопендры. Вмиг по столу разбежались, одни – в солянку полезли, другие – стопочки с водочкой облепили. Я еще подумать успел – вот же как жизнь-то устроена! Вроде – твари ползучие, а ничего человеческого им не чуждо. Тоже выпить да закусить хотят. Даром, что нелюди… а как присмотрелся – так лица-то у них у всех человеческие! Как у Тохи-покойничка, один в один!

Тоха еще и зубами своими лошадиными скалится и приговаривает:

Раз, два, Тоха в гости идет, Три, четыре, ножи достает, Пять, шесть, Тоха будет вас есть, Семь, восемь, ждет вас всех месть, Девять, десять, буду вас резать!

Вот сразу видно, что не в нашей школе Тоха учился. Там-то складнее стихи складывать учили. Да чего я тебе рассказываю, я ж тебе уже читал свое. Стихи писать – это ж чувствовать нужно! Вот я почему про осень писал? Нет, тут спорить не буду, мыслю у Пушкина стырил – тот тоже писал про осень. Но еще оттого я про осень писал, что сам ее пережил, прочувствовал. А как можно писать про то, про чего не знаешь ничего?

И тут бзделовато мне стало. Потому что подумалось, что Тоха намякивает на что-то. На что – я так и не понял, но определенно на худое что-то. И слова вот эти – про то, что резать нас собирается, тоже ничего хорошего не сулят.

Гады, опять же, эти. Для чего природой так задумано, чтобы человек – человеком был, а таракан – тараканом? Да чтобы у человека людское лицо было, а у таракана – тараканье! А ежели у таракана лицо людское окажется – это как-то совсем неправильно. Колдунство какое-то!

Лишь подумал так – и проснулся сразу. Пот по мне течет, майка – мокрая вся, подушка – тоже. И простыня – хоть выжимай. Поначалу подумал, что обделался, как тогда, в садике – но нет. Бог миловал. Рейтузы сухие остались.

Как вспомнилось, что мне снилось – так вообще чуть кони не двинул! Тьфу, пакость всякая! Приснится же такое! От таких снов и давление сделаться может, а в моем возрасте от давления ничего доброго не жди!

Глава 4

Хотел бы я сказать, что остаток ночи спал хорошо, но не могу. Потому что плохо спал, а не хорошо. Так зачем мне говорить, что я хорошо спал, коли плохо спалось? А как оно еще спаться может, когда страсти такие снятся? Страшнее только в школе сны снились. Типа, прихожу я в школу, а на меня все недобро так поглядывают, да пальцем показывают. Хвать! А галстук-то пионерский, только выстиранный, я погладить-то забыл! Так в мятом и пошел на уроки! Ох, стыдоба-то какая! В холодном поту просыпался. Едва заикаться не начал, да батя от таких снов народным средством меня вылечил. Каждый день на ночь по стопарику наливал. А много ли мне там надо было? Вот и спал я после стопарика, как убитый, никаких снов не снилось.

Поутру еле проснулся и на завод почапал.

На работе Димка еще привязался, как банный лист. Тот, который с конверторного. Да помнишь ты его – он еще на День Металлурга едва в фонтане не утоп. Лоб здоровый, только пить не умеет, не чета мне! И плавает – как рыба. В смысле – под