(Не) родная мама. Она - мой смысл жизни - Виктория Вишневская
Но я же не сошла с ума.
Поэтому без капли сомнения завожу девочек в кабинет, хотя внутри всё сжимается. Я прекрасно знаю: бывшая свекровь пойдёт следом. Так и происходит — её шаги слышатся за спиной, тяжёлые, уверенные.
Процедура проходит под её контролем — она не отводит глаз, будто боится, что я прямо здесь дам взятку врачу.
Потом мы выходим. Я не даю ей поговорить с Настей, да и она сама не торопится — всё ещё в шоке от их сходства.
А через день, когда Август так и не просыпается, приходит результат теста.
Я открываю его уверенно, без сомнений. Потому что знаю правду. Потому что не может быть иначе.
Ищу взглядом заветную строчку.
Нахожу. Готова увидеть 0, но…
99,9 %.
Я замираю с телефоном в руках. Моргаю. Перечитываю. Ещё раз. Проверяю фамилии — наши. Даты — наши. Результат — наш.
Сердце как будто перестаёт биться, а потом вдруг срывается в бешеный галоп.
Как это… Моя?
И как это вообще возможно?
Сжимаю в руках телефон, судорожно соображаю, хватаюсь за любую зацепку, веду между ними красную ниточку.
Теоретически, Машу зачали чуть позже, чем Настю. Это я узналал за ту неделю, что мы жили у Пятницких в номере. И разница у них — всего пару месяцев. И это произошло после того, как мы с Августом развелись.
А перед разводом мы…
Меня словно током прошибает с головы до ног.
Мы готовились к суррогатному материнству. Сдавали материалы, ждали, когда моя сестра пройдёт гормональную терапию. Мы так и не завершили то, что начали, отказались от процедуры.
Сглатываю, ещё раз проходясь по электронному документу взглядом.
Или не отказались?..
Пытаюсь вспомнить тот период. Всё было в спешке, на эмоциях, с ненавистью к мужу. И кажется, тогда я совсем забыла про то, что нужно написать отказ? Надеялась, что Пятницкий сам подпишет документы на утилизацию наших готовых эмбрионов.
Он ведь сделал это, да?..
Ватные ноги совсем не держат, и я сама не замечаю, как оседаю на стул и шепчу себе под нос:
— Или не сделал?..
Глава 47. Август
В третий раз, кажется, разлепляю глаза. Во рту сухо, как будто я неделю глотал песок, тело ломит целиком — от затылка до пяток. Каждое движение отдаётся тупой болью, даже вдох даётся с усилием.
Передо мной маячит медсестра. Как только она замечает, что я смотрю осмысленно, тут же ойкает, что-то быстро тараторит и выбегает из палаты.
Я моргаю, пытаюсь собрать картинку в единое целое. Потолок белый. Запах лекарств. Тихое шипение аппаратов где-то рядом.
А через несколько минут появляется врач. Он тоже что-то говорит — слова летят мимо, я цепляюсь за них, но мозг будто в тумане, вязком, тяжёлом.
Живой, что ли?
Шевелю пальцами — слушаются. Поворачиваю голову, оглядываюсь по сторонам и только тогда выдыхаю так, словно до этого всё время держал воздух в лёгких.
Пронесло…
Я в больничной палате. Спина ноет и болит, печёт. Врач скачет передо мной, светит фонариком в глаза, проверяет реакцию.
— Ну, с пробуждением, Пятницкий, — говорит он деловито, даже счастливо. Будто ждал этого целую вечность. — Выспались? Неделю целую валялись, в себя не приходили. Переполошили здесь всё.
— Неделю?.. — переспросить хочется громче, но выходит сипло.
Неделя. Немало. Но лучше, чем пару лет в коме пролежать.
Пытаюсь приподняться, но врач тут же давит ладонью мне на плечо — уверенно, без церемоний.
— Лежим, лежим. Куда собрались? Только недавно вас на спину перевернули. Лучше лишний раз не тревожить. Швы не разойдутся, но давайте без геройства.
— Кушетку хотя бы поднять можно? — выдавливаю я.
Он качает головой, явно недовольный тем, что я только очнулся, а уже начинаю командовать. Берёт пульт — и кровать мягко, плавно поднимается. Я благодарно выдыхаю: так хоть не кажется, что меня прибили к матрасу.
— Сейчас позвоню вашим родственникам, скажу, что вы очнулись, — продолжает врач. — Если силы есть, могу запустить их в палату.
— Родственникам? — всё ещё туго соображаю.
— Ваша мать почти каждый день здесь. Брат заезжал. А ещё… ваша бывшая жена.
У меня в груди что-то дёргается.
— Арина? — переспрашиваю скорее себя, чем его.
— Ага… да, она, кажется. А я её всё: Алина, Алина… — он машет рукой, будто ему простительно. — Ладно. Пока состояние в норме — отдыхайте. Кнопка вызова на пульте. Если нужна будет медсестра или плохо станет — жмите. Родственникам сейчас сообщим.
Рад, что мама и брат волновались обо мне. Но больше всего хочу увидеть Арину и девочек. Неделя всё-таки прошла. Как там Маша? Сильно плакала? Как она себя чувствует?
С Настей проще — она ещё мало меня знает. А вот моя принцесса… у которой я единственный отец… Наверняка с ума сходит. Мне до дрожи хочется обнять её, поцеловать в лоб, успокоить и сказать, что со мной всё хорошо. Что я рядом.
Дверь неожиданно распахивается, и я с трудом поднимаю голову. Медсестра что-то забыла?
Но нет. Не она.
Мама.
Переполошенная, запыхавшаяся, с глазами, полными слёз, будто бежала по лестнице, не чувствуя ног.
Слишком быстро… Пары минут не прошло.
— Очнулся! — выдыхает она с облегчением и подлетает к кровати.
— Ты откуда так быстро? — шепчу. Голос всё ещё рвётся, будто я заново учусь говорить.
— Я только в больницу зашла, — торопливо отвечает она. — А тут по пути врач ваш. Я и побежала.
Я пытаюсь улыбнуться. Она берёт меня за руку, и я сжимаю её пальцы — насколько хватает сил — молча показывая: со мной правда всё в порядке. Живой.
Но её улыбка тут же сползает. Лицо становится жёстче, тревожнее. Она качает головой — медленно, будто не верит.
— Ну и начудил ты, сынок…
— Так я же не виноват… — бормочу, стараясь понять, куда она ведёт.
— Я не про ситуацию в отеле, — отрезает она.
У меня холодеет внутри.
— А о чём?..
Она смотрит на меня так, будто сейчас скажет что-то, что мне не понравится. Не просто не понравится — выбьет из-под ног.
— Я про Арину и Машу.
— А… откуда ты знаешь?..
Словно читая этот вопрос у меня на лице, мама сразу поясняет:
— Догадались… совместными усилиями. Я Арину все эти годы ненавидела, а она, оказалось, и не виновата ни в чём. Ты как вообще додумался через суррогатную мать Машу сделать?.. Не понимаю.
Не такого пробуждения я ждал. Совсем не такого. Я думал: свет, облегчение, родные лица, «слава
