(Не) родная мама. Она - мой смысл жизни - Виктория Вишневская
Самый лучший день в моей жизни. До сих пор стоит перед глазами — ярко, будто это было вчера. Я не мучилась в потугах: меня почти сразу увезли на кесарево. Белый свет ламп, стерильный холод, голоса врачей. И я прекрасно видела, как мне на грудь кладут одного-единственного ребёнка — того, за которым я наблюдала все девять месяцев, за которого боялась, молилась, цеплялась каждой клеткой. Не заметить второго — невозможно.
Я уже молчу о том, как «второй» мог вообще оказаться в руках Августа.
— Я подробностей не знаю, — огрызается она, и в её голосе звенит упрямство. — Однажды сын пришёл с маленьким ребёнком. Тебя нет. Небось втихую ходила беременная, а потом ушла, бросив их.
— Стоп, — резко останавливаю её. — Это вам Август сказал?..
— Он молчит, как рыба. — Она кривит губы. — А мы не дураки, сами всё поняли.
— Поздравляю, но детективы из вас никакие. — Я чувствую, как слова становятся жёстче, чем хотелось бы, но остановиться уже не получается. — Я не мама Маши. У меня есть собственная дочь. Кажется, у них разница всего пару месяцев. И я чисто физически не могла ходить беременная двумя девочками и родить их в разное время!
— А то, что она на тебя похожа, как объяснишь? — прищуривается она.
Я поджимаю губы так, что челюсть сводит.
Я не знаю.
Не знаю, почему в ней есть мои черты.
Не знаю, почему они с Настей так похожи.
Тысячу раз я задавала себе этот вопрос.
— Вот видишь, — ухмыляется она, будто поймала меня за руку. — У тебя даже ответа нет. Потому что соврать больше нечем.
— Потому что вы несёте чушь.
— Я? — Она делает шаг ближе, нависая. — Давай сделаем тест ДНК — и ты во всём убедишься.
— Да пожалуйста!
Я знаю, что он не подтвердится. Но слушать эти идиотские обвинения в свой адрес я больше не собираюсь.
И всё же… на секунду внутри меня что-то дрожит. Будто тонкая трещина проходит по уверенности. Любовь была настолько спокойной и уверенной в своих словах, что становится не по себе. Самовнушение? Или… почему Пятницкий ничего не рассказал о её матери своим родным? Почему так удобно молчал?
Чёрт возьми, как пухнет голова. Будто туда набили ваты и гвоздей одновременно.
— Завтра мы с Машей придём сюда. Если тест окажется отрицательным, а он окажется, я требую ваших извинений.
Как же надо было ненавидеть меня, чтобы долгие годы думать обо мне такое! Бросить родную дочь… Да я бы никогда в жизни.
— Да хоть тысячу, — отрезает она. — Я в своих словах уверена.
— Тогда до свидания, — цежу сквозь зубы и делаю шаг к выходу.
— Стой! — Она буквально преграждает мне путь. — Ты сказала, что была беременна. От Августа?..
Чёрт-чёрт-чёрт.
Я проболталась. Одной фразой, в пылу, в ярости — выдала то, что не собиралась. И теперь в её глазах я уже не просто «плохая женщина». Теперь я зло, которое скрывало внучку долгие годы. Совесть не мучает — я защитила Настю так, как могла. Но проблем это принесёт ещё больше. Намного больше.
— От него, — бурчу, пытаясь обойти её, но она уже цепляется за мою руку пальцами, как клещами.
— Ты скрывала от меня внучку?.. — голос у неё дрожит, но дрожь эта не от слабости. От возмущения. — И после этого ты ещё спрашиваешь, почему мы так о тебе думали?
Началось…
— Я не хочу это обсуждать, — говорю сквозь сжатые зубы.
— Где мои внучки? — она не слышит. Или не хочет слышать. — Я хочу их увидеть.
— Любовь Степановна, — произношу уже с нажимом, не выдерживая, и чувствую, как внутри поднимается новая волна — не злости даже, а глухой ярости.
Сегодня случилось слишком много всего. Я почти распрощалась с дочерью — мысленно похоронила её, умерла вместе с ней, а потом держала на руках истекающего кровью Августа. Полиция. Угрозы Артура. А теперь ещё и свекровь — с оглушающей новостью, от которой в ушах звенит.
— Прошу… давайте не сегодня, — голос выходит хриплым, будто я весь день кричала. — У меня не осталось сил.
Она всматривается в моё лицо — внимательно, придирчиво. Смотрит — обманываю я её или нет. Сомнение мелькает в её глазах, но наконец-то прорывается и что-то похожее на понимание. Тяжёлое, неохотное — но всё же.
— Завтра, — соглашается она. — Я буду здесь завтра. Надеюсь, с Машей всё в порядке?
— В порядке, — шепчу уже почти без голоса.
Хотя… может, ей и было бы легче сейчас рядом с родной бабушкой, а не с нами. Но силы всё утекают и утекают, и я с трудом дожидаюсь такси до гостиницы.
По пути отправляю Любови сообщение: завтра мы приедем в эту же больницу, и там она сможет увидеть внучек. Я проверила, здесь и тесты-ДНК делают.
Когда приезжаю в гостиницу, девочки уже спят. Я очень благодарна Кате, которая присматривает за девочками. И сразу без сил падаю на кровать, проваливаясь в сон за одно мгновение.
* * *
На следующий день, как и обещала, беру с собой девочек и бреду в больницу к Августу. Ноги будто ватные, голова тяжёлая. Первым делом забегаю к врачу — цепляюсь за любую возможность услышать хоть что-то про Августа.
Спрашиваю про новости.
— Пока без изменений, — сухо говорят мне.
Ничего нового. Состояние стабильно тяжелое.
После этого мы ищем кабинет, у которого нас уже ждёт Любовь Степановна. При виде нас она вскакивает так резко, будто пружина срабатывает, и сразу цепляется взглядом за малышек. Цепко, изучающе — будто пытается разглядеть в них не детей, а доказательство.
И снова в этом её непробиваемом взгляде — что-то странное. Неприятное. Слишком уверенное.
— Бабуля! — Маша срывается с места и летит к ней, обнимая за ноги. — Ты тут! Бабуля сейчас папу быстро поднимет на ножки своим криком!
Фраза детская, наивная, такая простая — должна была бы разрядить обстановку, вызвать улыбку. Но между мной и Любовью Степановной по-прежнему висит напряжение.
Она прекрасно видит их схожесть. И я уже догадываюсь, что она сейчас скажет.
— И после этого ты ещё утверждаешь, что не её мать? — выстреливает она, и в голосе звучит презрение, как пощёчина.
— Да, — шепчу.
И на
