Чернила и перья - Борис Вячеславович Конофальский

просила слуг с десертами не тянуть. Было видно, что у неё ещё полно забот. И барон догадывался, из-за чего маркграфиня торопится. Да, их ждали её дочери. И посему генерал не стал тянуть с ягодами, мёдом и сыром. Он залпом допил вино и сказал:

- Пора мне, кажется, стать рассказчиком сказок.

Принцесса отозвалась на то сразу, и не словами, а действиями – она тут же закончила ужин и встала. Генерал же прихватил с блюда несколько кусочков отличного старого сыра и пошёл за нею.

И, конечно же, девочки их уже ждали. Как и в прошлый раз, старшая, Ирма Амалия, лежала на кровати поверх перины, и была она лишь в нижней рубашке, и накрыта совсем лёгким покрывалом. Худая и вялая, она почти ничем не походила на свою сильную и живую мать, разве что глаза выдавали их родственные узы. А вот младшая, Мария Оливия, напротив, была подвижна и крепка; девочка держала в руке печенье, и когда генерал, поздоровавшись, присел на предоставленное ему удобное креслице возле кровати старшей, младшая попыталась влезть к сестре в кровать, но та её остановила, тихо, но требовательно:

- Мария Оливия, не лезь ко мне на постель с печеньем.

- Ты сама ешь на постели! – воскликнула младшая.

- Мария Оливия, слушайте свою сестру! – почти строго произнесла маркграфиня, и тогда младшая устроилась рядом на стуле. И Волков начал. Ему было нетрудно превратить свои воспоминания в весёлый рассказ для детей:

- Один толстый и противный епископ из Вильбурга…

- А-ха… - засмеялась тут же младшая дочь Её Высочества. – «Толстый и противный епископ».

- Да, - продолжал генерал, - к тому же он вонял, как плохой сыр, – это его замечание вызвало улыбки у обеих девочек, а Волков продолжал: - и вот этот епископ пообещал мне денег и рыцарское достоинство, если я заберу для него в кафедрале города Фёренбурга раку с мощами одного очень известного святого. Святого Леопольда. А в те времена я был очень жаден и очень глуп…

- Господин барон был глуп! – снова смеялась младшая.

- И потому я, конечно же, взялся за это дело… И всё бы ничего, но в городе том бушевала страшная чума, и весь город был засыпан мертвыми телами, они валялись прямо на улице…

И почти с первых его слов рассказ увлёк дочерей маркграфини, да и не только их. Саму принцессу тоже, ещё и двух дородных нянек также. Они сидели у стены чуть поодаль в полной тишине, внимательно ловя каждое слово рассказчика.

А генерал вспоминал и оживших мертвецов, и страшного чумного доктора, и свирепых еретиков, с которыми ему довелось там свидеться, вспомнил он и своего товарища Карла Брюнхвальда, и, главное, хитрого и могущественного колдуна, что оживлял мертвецов при помощи наичернейшей магии. Девочки смотрели на него, широко раскрыв глаза от интереса и ужаса; старшая, кажется, едва дышала, а младшая доедала своё печенье, сама того не замечая. И маркграфиня так же смотрела на рассказчика, лишь изредка поглядывая на своих детей, она видела их неподдельный интерес к рассказу Волкова. Она сидела рядом с ним, и в один напряжённый момент ему показалось, что Её Высочество хотела даже положить свою руку на его, но вовремя спохватилась и лишь поправила себе прядь волос.

Пока он говорил – а длился его рассказ, наверное, час, – слушательницы его не произнесли, кажется, ни единого слова, даже переспросить или уточнить что-то не брались, чтобы не прервать его рассказ.

- И в тот же день я повелел того колдуна сжечь на костре и сразу из Фёренбурга со своими людьми ушёл; раку с мощами я прихватил с собой, – закончил Волков.

- Господь милосердный, - маркграфиня перекрестилась, - вот какие ужасы на свете случаются, когда люди теряют веру в Господа.

- Господин барон! – едва слышно произнесла Ирма Амалия.

- Да, моя дорогая, - отозвался генерал.

- А есть… - она была так слаба или так возбуждена от рассказа, что ей пришлось замолчать. И лишь сделав пару вздохов, она продолжила: – А есть ли у вас ещё такие истории?

- Есть, есть, - кивал он. - И про ведьм из Хоккенхайма, и про знатного оборотня, чьё поместье было как раз рядом с моим поместьем, и про вурдалака из Рютте. Только сегодня я вам их рассказать не смогу. Расскажу потом, если представится случай.

- Но почему же потом?! – возмутилась Мария Оливия.

- Потому что господин барон рано утром отъезжает к себе, - твёрдо произнесла маркграфиня. – И вам уже пора спать. Но он обещал мне, что вернётся через какое-то время.

И тут вдруг Ирма Амалия протягивает к нему свою тонкую, в свете свечей почти жёлтую руку:

- Господин барон…

Волков нежно берёт детскую ручку в свои огромные ладони.

- Что, дорогая моя?

- Вернитесь до того… до того, как я умру…

- Амалия! – воскликнула мать. – Что вы такое говорите?!

- Господин барон, - продолжала девочка тихо, даже не взглянув на мать, - я очень хочу услышать остальные ваши истории. Приезжайте к нам скорее. Пока я жива ещё…

- Я буду молить Бога, чтобы наша встреча состоялась как можно быстрее, - отвечал ребёнку генерал. – И вы, вы тоже молитесь.

- И я буду молиться, - пообещала ещё и младшая Мария Оливия. И тогда Волков целовал руки маркграфине и девочкам, как взрослым госпожам, галантно раскланивался и прощался с ними со всеми, после пошёл к себе, шёл и думал, что, может быть, старшая из дев и не дождётся его рассказа. И было ему от этой мысли нехорошо. Как будто он только что обманул умирающую.

***

Едва разделся, едва омыл с себя вечернюю духоту, лечь не успел, как явился к нему Кляйбер и сообщил:

- Господин, гости к вам.

- Гости? – удивился барон; он, кажется, со всеми распрощался. Но кивком головы и глазами кавалерист убедительно показал представительницу высшего сословия. «Она. Явилась».

- Скажи – сию минуту приму.

Тут генералу пришлось снова одеваться, но маркграфиня вошла без приглашения, когда он был ещё не одет. Сама принцесса была в свободном домашнем платье, как и прошлой ночью, а волосы её были распущены и под ночным чепцом.

- Ещё не легли?

- Пока шёл, пока мылся…

Она подошла к нему и обняла, прижалась и положила голову ему на грудь.

-