Дар - Зинаида Порох

бегом позаписались. Стали друзьями партийцев, которые все старые сословия отменили. Чаще — вместе с жизнью. Потому теперь Белоглазы казачьих традиций не знали, а которые знали и те позабыли. Даже слово «казак» они и то с ошибками пишут. И даже вольных казачьих песен не знают. А как их Аким-то пел, на гармошке играючи — заслушаешься:

«Ой, за тума-а-а-ном нычогой нэ выдно, ой да за тума-а-а-но-о-ом нычогой нэ вы-ыд-ыдно. Тильки выдно дуба зэлэного, ой да…»

Да-а, измельчал род. Так что фамилия Белоглаз для этих променявших своё вольное житьё на неволю — самое то.

К слову сказать, казака этого, Акима, давно уж и на свете-то нет. Только память и осталась, что песни да его стёганная куфайка с сапогами кирзовыми, которые домовой хранил. К тому ж — Михалап, так сяк, даже и на гармошке играть выучился. Вон она — за трубой в холстинке лежит. Иногда достаёт, наигрывает для гостей. Белоглазы выкинули, а он подобрал.

За своё родовое гнездо, в котором выросли целые поколения казаков-Белоглазовых, его измельчавшие внуки Белоглазы тоже не больно-то держались. Как только их родители померли, так и продали Акимову хату. А деньги меж собой поделили — на машины да квартирные ипотеки. Пуст дом остался. И выморочен. Не без его, Михалапа, участия, конечно же. Не люб ему теперь никто.

Так и простоял дом пять лет.

А потом купили его одни — даже в хату не заходя — чтоб их свело да скорчило! Но этих новых хозяев, пришлых людей с московских земель, Михалап скоренько выжил. Нечего им в казачьей хате делать — кацапским рылом не вышли.

Он до сих пор со смешочком вспоминает те свои проделки.

У Михалапа тогда всё в ход пошло — и горели эти московиты, и потолок у них обваливался, и электричество, что ни день, искрило да перегорало. А самое главное — ночами он им спать не давал. Углы и стены хаты так трещали, будто вот-вот обваляться. И ведь обвалились однажды. Пол у них под ногами волнами ходил, а в окна чудища заглядывали. В общем, сбежали они. Ни дна им, ни покрышки.

Сняли себе квартирку — как знакомые домовые донесли, да оттуда, не показываясь, и продавали через посредников Акимову хату. Да только всё бестолку. Три года продажа с места не двигалась. А почему? Когда покупатели приходили в дом с приказчиками, то бишь — риэлторами, то Михалап тут же к делу подключался и в глаза им всякие страсти напускал. Тем и казалось, что и стены-то в доме кривые, и крыша вся в дырах, и разводья от протечек на потолках. Да и соседи ещё страхов добавляли. Мол, в этом доме нечисть водится, держитесь от него подальше. Они и сбегали из него, как осой ужаленные.

А Михалапу того и надо.

Так бы он и жил здесь дальше вольготно да в одиночестве, пока Акимова хата не рухнула бы от старости, никому не доставшись. Нет нынче стоящих людей, а всякая шушера ему тут без надобности. А потом бы — Михалап ведь домовой авторитетный, не малец какой-то — нашёл бы себе иное местечко для обитания. Нынче много чего строють — выбирай любой дом да справных хозяев на свой вкус. Нашёл бы себе новые хоромы.

Но тут, нарушив все его планы, откуда-то взялась эта настырная старуха Полина. Ничего её не спужало. А потом, пока она документы оформляла, а внучка Ларка в общежитии обреталась, всё ж поселилась эта старушенция в Акимовой хате. А куды ж ей ещё — издалека ведь. И тут уж Михалап душеньку отвёл, разгоняя скуку. Хотелось ему отвадить эту старуху, пока не поздно. Так что пугал Полину, как следует, страхи на неё нагоняя. И в трубу гукал, и стены по ночам шатал, и в потёмках кругами по дому водил, пряча от неё двери и выключатели. Но ничего её не взяло. Купила упрямая старуха хату и с внучкой в неё вселилась, контейнер сгрузив.

Тьфу, ты!

Бабы здеся правят теперь, одним словом. Не по-казачьи это.

Глава 4

Евдокия-Полуночница

— Эй, Миха! Ты тут, что ли? — услышал он чей-то зов, но не сдвинулся с места и даже не обернулся.

Не будет он отзываться на такое! Его звать Михалап, то есть — меховые лапы. Это имя ему дали его родители, уважаемые домовые Местята и Лукия — нечего его обкусывать. В этом имени есть по букве от имечка каждого из родителя, это — «м» и «л». А ещё есть «ха» и «ап» — от имён его дедки Харея и бабки Апраксии. Поэтому обкарнывать их, обижая свой род, Михалап никому не позволит. Сколько раз уж всем говорено!

Он, конечно, почуял, что за его спиной появилась его старая знакомая — ведьма Евдокия. В этот раз в обличье чёрной кошки. Да что там — в этот? Она почти всегда ею и оборачивалась, когда на промысел выходила. В основном, конечно, ночью, за что её за глаза ещё называли — Полуночница. Михалап уже плохо помнил, как она выглядит на самом деле. По крайней мере, лет сорок назад Евдокия уже была роскошной бабой средних лет. А сейчас — и подавно, наверное, уж старуха. А впрочем, кто их знает, этих ведьм. Умеют они себе годы убавлять да красоту девичью воровать. Может и не старуха она вовсе, может — всё ещё молодайка. Не его это дело.

— Ты чего не отзываешься? — миролюбиво спросила его Евдокия.

Видно, что-то ей от него нужно — по льстивому голосу знать.

— А, это ты, Дунька! — лениво обернулся он. — А я тут задумался — о былом, да о бывалом. Не заметил тебя.

— Чего это — Дунька? — зашипела, вздыбилась кошка, выгнув чёрную спину.

Аж искры из горба посыпались. Не загорелась бы крыша.

— А чего это — Миха? — строго спросил домовой, нисколечки не испугавшись. Таким только страх покажи…

— Ну, ладно — пусть Михалап, квиты. Какой обидчивый, — легко уступила Евдокия, снова усаживаясь на балке.

Ишь, уступчивая какая! Точно — что-то ей от него нужно! Обычно сразу в горло вцепляется — если что не по ней, и шерсть клочьями летит. Знаем, видывали.

— А скажи-ка, Евдокия — чего это ты к моей Ларке прицепилась? — сурово спросил он её. Чтобы знала своё место и меньше на его территории пошаливала. — Зачем которую ночь к ней шастаешь и спать не даёшь? Это из-за тебя она на днях такой ор подняла,