Чернила и перья - Борис Вячеславович Конофальский

- Горда без меры? – барону не хотелось начинать объяснять ему, что женщина никогда бы себя так не повела, не имей она на то согласия и одобрения архиепископа. Он просто интересуется: - Фон Готт, а сколько раз я вам говорил, что вы болван?

- О-о… - отвечает тот и даже рукой машет, как от дела несбыточного. – Да разве то сочтёшь? Уже раз тысячу, наверное, или более того.

Оруженосец идёт чуть сзади, но генерал уже по его голосу знает, что тот ухмыляется.

- Тысячу! – Волков качает головой. - И что же, умнеть вы всё одно не собираетесь?

- А чего мне собираться, я и так не глупее многих. Вон Кляйбер читает еле-еле, а галантных слов и вовсе не знает, с ним разве что в конюшню не стыдно ходить, я-то всяко умнее, - нагло заявляет оруженосец. - А как вы… ну, таким-то мне всё одно не быть, чего же тогда упираться да стараться… К чему? Вон Хенрик всё хотел за вами поспевать, учиться всему от вас – и что…? И всё… Без руки теперь.

- И к чему это вы Хенрика к глупости своей припомнили? – недоумевает генерал.

- Да к тому, что при военном ремесле оно всё равно, какая у тебя голова, умная или дурная, к примеру, арбалетному болту всё равно в какой башке застрять, а может даже, в умной ему и поинтересней будет.

Тут они вышли на улицу, и пока Кляйбер подводил барону коня, он, надевая перчатки, смотрел на оруженосца с укоризной и спрашивал:

- Господи, фон Готт, что вы, чёрт возьми, такое несёте?

- Вот, опять же, - фон Готт как будто кичится тем, что его считают глупым, - будь я умным – так пришлось бы и отвечать, а раз я, по-вашему, болван, так чего же вы речи мои понять берётесь? Нет, ни к чему это совсем.

- Первый раз вижу философа-болвана, – замечает Волков, садясь в седло.

Но больше, чем беспечная глупость оруженосца, волновало его совсем иное дело. Генерал почувствовал, что здесь, в Винцлау, нет у людей истинного пастыря. Нет голоса, который должен слышать каждый человек в этой земле. Мало того, что маркграфине не было на кого опереться, и то ещё не было главной бедой, как он полагал.

«Что же это за первосвященник земли, который позволяет женщине встречать гостей в доме своём и говорить от лица своего? Даже в отсутствие своё! И кто же она ему тогда, если не полноправная жена? Конечно, фон Готт тут был прав».

Волкову было неясно: пока в доме первосвященника заправляла какая-то баба, кто же тогда управлял его епархиями? Его епископами? Сам он, или есть у него доверенный прелат? Кардинал какой?

«Узнать бы надо, кто. Скорее всего, тот, кто служит по праздникам большим в кафедрале Швацца. Может, с ним поговорить, а ещё вызнать, кто из братии монашеской заседает в Трибунале».

В общем, в доме господнем земли Винцлау лада не было. После визита к архиепископу это генералу было ясно. Обо всех этих мыслях надобно было также доложить и курфюрсту, и святым отцам.

«Маркграфиня ещё говорила, что за все годы свои не может вспомнить ни одного аутодафе. Вот потому-то нечисть всякая, не зная воли и силы праведной, себя здесь так вольготно чувствует. Ещё надобно и про еретиков узнать; сдаётся мне, что и им здесь неплохо живётся».

В общем, у Волкова появилось много вопросов, часть из коих он уже сегодня вечером намеревался задать маркграфине за ужином. Во всяком случае, она знала о госпоже Алоизии, что по-хозяйски распоряжается в доме архиепископа, ведь дамы всегда знают всё, что касается других дам. Особенно если то касается дел альковных или семейных.

Они как раз проезжали по площади мимо здания имперской почты, и генерал сразу вспомнил о письме герцогу, что лежало у него на груди под колетом.

- Фон Готт, - позвал он, доставая письмо.

- Сеньор? – отзывался тот.

Волков протянул ему письмо, а потом указал на здание:

- Ребенрее, Вильбург, дом его высочества.

- Мне на почту идти? – оруженосец нехотя принял конверт. Тащиться в душное здание почты ему явно не хотелось. – Отчего же мне?

- А разве не вы только что на лестнице хвастались, что поумнее Кляйбера будете. Вы? Не вы? А, всё-таки это были вы… Ну, вот вам и работа по уму.

- О, ну да… - оруженосец скривил лицо, изобразив нечто среднее между улыбкой и гримасой сарказма. – Это было очень смешно, сеньор.

Тем не менее он бросает повод ухмыляющемуся Кляйберу и, спрыгнув с коня, уходит в здание почты. А пока его нет, генерал шагом едет в тени вдоль лавок. Место здесь дорогое, а лавки богатые, часть товаров выставлена для просмотра; он думает, что перед отъездом, нужно будет купить что-то жене, Брунхильде и Бригитт. Женщинам, как и детям, всегда нужны подарки, иначе они, как цветы без дождя, будут засыхать, стареть быстрее.

У одной лавки он останавливает коня, больно хороши в ней выставленные шелка – цветастые, яркие, лёгкие. Смуглый купец в отличной лёгкой одежде и небольшой шапочке встаёт с лавочки и с заметным южным акцентом спрашивает:

- Вам что-то приглянулось, добрый господин? – не дожидаясь ответа генерала, он берёт великолепную ткань насыщенного фиолетового цвета с блёстками золотой нити и встряхивает её. – Вот, поглядите, сеньор, это для молодой женщины; если она не будет худа, на её бёдрах при каждом её шаге ткань будет переливаться подобно морской волне.

Да. Да… Эти чёртовы южане уж знают, что нужно сказать, чтобы вызвать у человека в воображении надобную им картину. Этим болтунам в этом не откажешь. Он ещё не знает, кому он подарит эту ткань; конечно, она подойдёт Брунхильде, а может, и жене.

- Прикоснитесь, сеньор, - купец подносит ему ткань. – Только попробуйте, какова она на ощупь.

Волков снимает перчатку и прикасается к шёлку.

Да, конечно, жене… Она совсем недавно принесла ему третьего сына, надобно её порадовать. А от Брунхильды, кроме редкой минутной радости, только хлопоты, траты да раздоры. И он решает купить ткань жене, но прежде желает поторговаться, так как уверен, что этот мошенник, что всё ещё держит на руках роскошную материю, дёшево её не отдаст. И барон спрашивает у купца:

- А отчего же ты думаешь,