Не здесь и не сейчас - Андрей Волковский
Жрицы гибнут, и чтобы этого не происходило, нужно медитировать. Нужно быть готовой.
Алайя встряхивает головой, и длинные тёмно-каштановые волосы с рыжей искрой волнами падают на плечи и спину.
— Надо же, какая красавица! — раздаётся за спиной громкий, чуть насмешливый голос.
Алайя вздрагивает, но поворачивается медленно и с достоинством: ещё не хватало словно пигалице какой подпрыгывать и суетиться.
Так и есть — чужеземцы. Их странный выговор ей знаком: слышала мельком на торгу, как они объяснялись с продавцом пряностей.
Двое. Высокие. Волосы жёлтые, будто колосья, и кожа светлая, словно молоко. Оно и понятно: там, за Стеной, одна Тьма. Все, кто изредка наезжает торговать, бледны, худощавы и недобры. Так ей кажется.
— Испугалась, красавица? — спрашивает тот, что повыше. — Ты уж извини: не привыкну никак, что здешние девицы пугливы, словно ночные кролики. Да и парни не лучше.
Он усмехается. И только она хочет ответить, срезать его метким словом, как подаёт голос второй. С глазами, что светятся будто звёзды.
— Не возводи напраслину на местных юношей и девушек, Брэн. Простите, уважаемая. Мой друг грубоват и невоспитан.
Этот второй чуть кланяется и протягивает Алайе руку в приветственном жесте, принятом в городе. Она краснеет, но, как положено, дотрагивается кончиками пальцев до его ладони. Его кожа прохладная и жёсткая.
— Тогда и со мной поздоровайся, красавица.
Высокий тоже тянет руку.
— Или боишься?
Алайя вздёргивает подбородок и, глядя в его серые, как грязный шёлк, глаза, отвечает:
— Не боюсь. Здравствуй, чужеземец.
Быстро касается его руки.
— Я Брэн. А ты?
— Алайя.
Он смотрит так, что хочется спрятать руки за спину и отойти подальше, но это будет невежливо.
— Нам пора, Брэн, — говорит второй.
Кланяется ей, и чужестранцы уходят. Алайя смотрит им вслед и почему-то жалеет, что не спросила, как зовут второго.
...Неделя — это целых семь дней медитаций. Достаточно, чтобы настроиться. Очистить разум светом, очистить тело постом.
Минул четвёртый день. Алайя сидит в полутёмной комнате, смотрит на огонёк свечи и всё никак не может принять благотворный свет. Ей бы сосредоточиться на мерцающем жёлтом стоблике, роняющем причудливые тени на стены. Но она вспоминает, как накануне снова встретила того чужеземца. У него длинные ресницы, горящие глаза, чистые и прозрачные, как вода, и такая улыбка, какой нет ни у кого. Весь он не похож на привычных Алайе людей. В городе у всех глаза тёплых оттенков: карие, ореховые, золотистые. А волосы тёмные с рыжиной. Все несут частичку благого огня.
Чужеземцы другие. Волосы, кожа, глаза — всё холодное.
А он — светлый, как его соплеменники, но тёплый. Алайя знает теперь, как его зовут: Ранис. И имя у него тёплое. Она повторяет снова и снова: "Ранис". И сама не замечает, как улыбается, совсем не глядя уже на свечу.
У него крепкие руки: он придержал её, когда его глупый приятель невзначай толкнул Алайю, добираясь до аппетитных пирожков на прилавке.
У него ласковый голос. Они провели вместе от силы полчаса, а он успел рассказать ей об ужасных чудовищах, которые скрываются во Тьме и с которыми бьются его соплеменники. Об изматывающих боях в тех землях, где нет благодатной магии Огня. И о том, что в его краях не бывает таких, как она.
У Раниса добрые глаза. Светлые до прозрачности. Не звёзды даже, а искристые камни в парадном уборе Верховной Жрицы. И когда он смотрит на неё, ей становится радостно и отчего-то немного стыдно. Хотя она — Огонь знает! — ничего плохого не делала и даже не собиралась.
Она помнит о Дне Изгнания Тьмы и о своём танце. Алайя медленно втягивает воздух, считает до десяти и выдыхает. Снова считает до десяти. И так раз за разом. Она будет готова.
Вот только ещё разок, самый последний, вспомнит, как он улыбается!
День Изгнания Тьмы — большой праздник. Весь Город готовится: горожане — от мала до велика — достают нарядную одежду, варят ароматный взвар на травах и пекут пирожки-огневушки, кому перчёный достанется — тому удача весь грядущий год.
Вечером все собираются у Пирамиды Пламени. На её вершине площадка, где лучшая жрица танцует, заряжая священным огнем сторожевые башни.
Алайя готова. Её страх, неуверенность, волнение и даже Ранис остались позади.
Отрешённую и молчаливую, её наряжают для великого танца. Девочки, которые завистливо вздыхали с того дня, как её назвали лучшей, сегодня будто забыли о распрях и склоках. Сегодня есть только Алайя и её танец.
Сначала её раздевают и умащивают тело душистым бальзамом.
Потом туго заплетают волосы, стягивая в узел на макушке. Заливают голову защитным отваром и крепят в узел шпильку, увенчанную массивным венцом металлического пламени. Затем на шею ей вешают ритуальное ожерелье из десятков звенящих монеток. Крепят высокие браслеты на запястья и щиколотки. Тело оплетают сотнями золочённых нитей, закалённых в магическом зелье. Всё одеяние жрицы — тонкие полосы гибкого металла.
Алайя готова подняться на вершину пирамиды, на площадку, окружённую ложами высших лиц. Осталось лишь получить благословение Мэйжин.
Верховная Жрица ждёт ученицу у подножия пирамиды. Протягивает ей сложенные в приветственном знаке ладони и кланяется. Сегодня Алайя — главная. Девушка кивает в ответ, сложив руки на груди в благодарственном жесте.
Алайя проходит мимо Мэйжин и торжественно поднимается по ступеням. Старая женщина смотрит ей вслед с тревогой: слишком ярко пылают щёки юной жрицы.
Сверху уже доносится грохот барабанов.
Бум. Бум-бум. Бум. Бум-бум.
Алайя чувствует эти удары сердцем. Бум. Бум-бум. Бум. Бум-бум.
Она чувствует в себе огонь.
Она готова.
Вот Алайя выходит на площадку. На ней уместилось бы полсотни танцовщиц. Но сейчас здесь лишь она и шесть других жриц в алых шёлковых платьях. Их одеяния и вполовину не так прекрасны, как наряд Алайи. Ей на секунду хочется, чтобы Ранис увидел, как она хороша сегодня. Но чужеземцам нет здесь места.
Бум. Бум-бум. Бум. Бум-бум.
Алайя выплывает на середину площадки. Руки всё ещё сложены в жесте благодарности. Она разводит их. Бум. И резко опускает. Бум-бум.
Клонится всем телом вперёд и вскидывает руки над головой. Ноги сами отбивают ритм. Бум. Бум-бум.
Левую руку — в сторону. Правую — в другую.
Монетки на груди звенят. Нити одеяния дрожат, вплетая в барабанный гул
