Гена Портер и Зловещие Мертвецы - Константин Александрович Костин

скорее сам сгинет, чем самогон в обиду даст. Я тазик с пельмешками схватил, уже хотел сказать лесничему, чтобы сало с огурчиками хватал, да тот уже сам бледный, что простыня, с лапами когтистыми, одежду на себе рвет, чтобы совсем в зомбака превратиться.

Сразу я смекнул, в чем дело. Он же воды из кадки в рот набирал, чтобы Кольку сбрызнуть! Вот не зря я от воды всю жизнь отказывался, один вред в этой воде. Давеча, вот, с Сережкой, что этажом выше живет, на пруд купаться ходили. Так тоже, как полагается, посидели сперва, выпили немножко, а потом он в пруде чуть не утоп. Насилу откачали! Вот не в водке же он чуть не утоп, а в пруде! Оттого что в пруде никакой водки нету, сплошная вода. Была б там водка – никто б и не утопал, потому что в водке не утопать полагается, а выпивать ее следует.

В ту воду, что в кадке была, стало быть, тоже зло проникло. В самогон-то оно проникнуть никак не могло, не даром же в больницах все спиртом протирают, чтобы микробов убить. Не водой же протирают, а спиртом! Потому что в воде микробы размножаются, в спирту размножаться не могут. Им там, микробам, много надо, что ли? Капельку спирта выпьют – и давай себе бурагозить, никакого размножения им не нужно. Так и помирают все до единого.

И вот мы со Степаном Ильичом остались одни одинешеньки против Димки зомбированного и лесничего, тоже зомбированного, которые вдвоем-вдвоешеньки. И деваться нам некуда. Сверху – потолок, снизу – пол, а по бокам -стены. И Колька с ружжом и бензопилой невесть где шляется, как бы тоже там не зомбировался ненароком, тогда никакого спасения нам не будет.

Глава 17

Думали уже все – хана нам. Обороняться нечем, руки заняты. У меня – пельменями, у Ильича – самогоном. Вот мог бы лесник пельмени не в тазик, а в ведро насыпать? Я б хоть одной рукой отмахиваться мог. И под самогон бутыль с ручкой взять, чтобы ухватиться можно было. Тогда и Ильич смог бы подраться. А куда ты тут денешься, когда обе руки добром заняты?

Такое добро просто так и не бросишь, а коли бросишь – так самому жить не захочется. Потому как ежели в жизни нечего выпить и закусить нечем – такая жизнь и не жизнь вовсе, а бесполезное существование, как у какой-нибудь мошки, от которой всей пользы, что жужжит без всякой пользы.

Стоим мы, значит, а что делать – не знаем. Я – даром, что мужик сообразительный, и то сообразить не могу, как из такой оказии выбраться. С одной стороны лесник напирает, с другой – Димка, жиробасина этот, чтобы ему пусто было, который вдруг себя Джонни возомнил. И к самогону ручонки свои поганые тянет. Уж я-то знаю, как это начинается. Сперва Ильича загрызет и стопочку опрокинет, а затем на меня кинется, чтобы пельмешками закусить. Вот ежели б Степан Ильич ему сам самогон отдал, чтобы Димка сперва градус накинул, а затем Ильичем закусил – это было б одно дело. Тогда б Димке пельмени даром не сдались бы. Да какой дурак Ильичом закусывать будет, когда пельмени есть? Хоть ты Димкой будь, хоть Джонни – а пельмени от того пельменями быть не перестанут.

Я и Ильича хорошо знаю. Вот уж чего, а самогон – в жисть не отдаст! Я уж молитву вспоминать начал какую. Отродясь не молился, а тут, раз такое дело – пора стало. Да как тут упомнишь того, чего не знал никогда?

Вдруг дверь как откроется, как шандарахнет по стене что есть силы. А там – Колька стоит. Взъерошенный весь, как шмель. В одной руке бензопила стрекочет. Злобно так стрекочет: "дык-дык-дык". А в другой – ружжо держит. А на груди крест-накрест – перевязь с патронами. И тельняшка порванная.

– Баста, – говорит, – карапузики! Долго я тебя, Димка, морду толстозадую терпел, ужо и терпеть мочи нету. А теперь, когда ты зомбей стал -имею полное законное право грохнуть тебя.

И из ружжа по Димке – "бах!". А тот – даром, что жирная сволочь, раз – и увернулся. Пуля мимо-то и пролетела! Еще раз бахнул – и опять мимо. Руками машет, назад отклоняется, все пули мимо летят. Мне прямо завидно стало, в его-то возрасте, с таким пузом – и колени здоровые. Я б со своим артритом в жизни так не смог бы! Или их там силы потусторонние, когда в зомбей превращают, от всех болячек излечивают. Грешным делом самому захотелось зомбей стать, чтобы артрит, печень, реватизм и давление вылечить. А то никакой жизни с этим давлением нету, оттого водочкой сосуды и расширяю, а не то давно подох бы к чертовой матери. Дочери-то пристроены уже, обе замужем. Только Верку жалко, зачахнет без меня. Я ж только ради нее одной сосуды и расширяю, чтобы не помереть раньше времени, а она меня скалкой за это. Обидно!

С другой стороны лесник на Ильича прет. Вернее, лесник как раз с одной стороны прет, а с другой – Димка. Хотя, это еще как посмотреть, если наоборот посмотреть – то иначе и получается.

Да Степан Ильич – калач тертый. Даром, что ли, до пенсии единственный из нас дожил? Бутыль с самогоном вверх поднял, да как закричит:

– Не подходи, нечисть лесная, а не то как об пол грохну вдребезги!

Это я Ильича сто лет знаю. Никакую бутылку, пока она полная, ни об какой пол он не грохнет. Это он так – для острастки. Жути нагоняет. А лесник Ильича впервой в жизни видит. Откуда зомбе этой знать – а коли тот совсем из ума выжил, в маразм старческий впал, и впрямь бутылку об пол грохнуть может? Тут даже зомбя испужалась. Кажись, даже слеза на глазу навернулась – если б душу его мертвяки не выпотрошили бы, точно душу свою отдал бы, чтобы Ильич бутыль не грохнул.

Рычит, руки тянет, а подойти боится. Жалостливо так рычит, за бутыль переживает. Да я и сам на секунду Степану Ильичу поверил – так натурально старик играет. Ему б в кино или театре выступать, в самый худой конец – на радио. Такой талантливый человек! Прямо загляденье!

Вот я и загляделся, дурак старый, рот раззявил. Вдруг – чую, в таз с пельмешками кто-то прыгнул. Я сперва думал, что крыса это, да сразу вспомнил,