И и Я. Книга об Ие Саввиной - Васильев Анатолий Григорьевич

Они давно были в разводе — Сева и Ия. Сева часто приходил к нам, вернее, к сыну Сергею: занимался с ним английским языком. Умница, талантливая личность, Сева был прекрасным собеседником, человеком огромной эрудиции. После занятий с Серёжей — кухня, чай-кофе и “прият-ственные" для меня разговоры, надеюсь, и для него. Трепались до тех пор, пока Ия (быть может, из ревности) не обрывала нас: “Господи, как вы надоели!" Острая на язычок Ия не упускала возможности в спину уходящему Севе проворчать: “Мандалай!" — одно из любимых ее ругательств, обозначающее на самом деле город-порт в Бирме.

История их взаимоотношений мне малоизвестна, Ия никогда мне про них не рассказывала.

Знал, что познакомились в студенческом театре МГУ, занимали лидирующие позиции: на них, особенно на Ию, в спектакле “Такая любовь" сбегалась смотреть Москва (да простят меня другие участники спектакля). А Севу я потом увидел в спектакле “Хочу быть честным". Поверьте, это была потрясающая актерская работа непрофессионального актера, гидрогеолога, профессора МГУ!

Наши пути — мои и Севы — пересеклись совершенно непредсказуемым образом в 68-м году. (Как давно!) В то время в моем Театре на Таганке шел спектакль “Жизнь Галилея" с Высоцким в главной роли. Когда Владимир в очередной раз “загулял", разгневанный Любимов всенародно объявил, что потерявшего всякие представления о дисциплине и порядочности Высоцкого он заменяет в спектакле другим исполнителем. Сам Любимов решил или кто-то подсказал, не знаю, но возникла кандидатура Всеволода Шестакова. Были два месяца репетиций. Стало быть, Любимов относился к этой идее вполне серьезно. Юрий Петрович знал, что такую роль может осилить не просто талантливый лицедей, а (и это — главное!) неординарная личность, обладающая мощным интеллектом. Сыграть ученого — задача не из простых. В результате всё случилось так, как случилось. “Оклемался" Высоцкий, а театральные решения, оценки, пристрастия, да просто — жизнь, целиком построены на сугубо личностных, субъективных приоритетах. Любимов простил Высоцкого (а как же иначе?), и дело с Всеволодом потихоньку заглохло, а жаль! Мне, видевшему Севу на сцене, было крайне интересно увидеть его в роли Галилея. Высоцкий — талантливый актер, а что касается недюжинного интеллекта, тут, я уверен, Сева мог бы и обыграть Владимира. Ему изображать-то ученого не надо: он и был им. Напомню, это было время космонавтов, физиков, кибернетиков, которыми все восхищались, не исключая меня и Высоцкого. Четыре года до этого, сидя рядышком в гримерке, мы бесконечно говорили об этих таинственных “большеголовых" ученых-ядерщиках. Володя даже песню про них написал, и не одну. Между прочим, на афише спектакля “Жизнь Галилея" указано: “Музыка из произведений Дмитрия Шостаковича". Чуть ниже: “Музыка к стихам — Бориса Хмельницкого, Анатолия Васильева". (Да нет, не “между прочим"!) Этот музыкальный казус имеет право на некоторое объяснение.

Отчисленный с первого курса Щукинского училища за хулиганство, я, благодаря мягкости и жалостливости ректора Бориса Евгеньевича За-хавы, был все-таки восстановлен, правда, на курс ниже (перст судьбы!). На этом курсе учился Борис Хмельницкий. Мы как-то сразу нашли друг друга: сыгрались, спелись. Это было время расцвета “самодеятельной" песни, бардов и менестрелей. Несмотря на оттепель, в исполнении песен этих авторов чудилось что-то запретное, интимно-подпольное, крамольное. Надо сказать, мы с Борисом лихо исполняли этот репертуар, аккомпанируя себе в четыре руки на фортепьяно: я — за Левую руку, Борис — за правую. Громкая наша слава дошла и до Юрия Петровича Любимова, который попросил нас принять участие в дипломном спектакле третьего курса “Добрый человек из Сезуана", сыграть уличных музыкантов. Сейчас оного народа полно в московском метро и на столичных улицах, а тогда это была экзотика, да еще с революционно-протестным наполнением. Важная, ответственная функция в спектакле. Глас народа!

Не могли мы тогда даже подозревать, что нехитрые мелодии, которые мы наигрывали на репетициях (Борис на аккордеоне, я — на гитаре), станут МУЗЫКОЙ, а мы станем первыми композиторами первого спектакля Театра на Таганке. Но пока еще не было театра, и спектакль играли в училище, куда валом валил зритель и всякие уважаемые, знаменитые люди. Вот так однажды пришел Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Нетрудно представить наше с Борисом состояние, когда мы узнали, КТО находится в зале. Восторженный ужас или, скорее, ужасный восторг! После спектакля мы бросились в гардероб, где всячески обхаживали Дмитрия Дмитриевича, подавали ему пальто, шапку, калоши и желали задать ему вопрос, понятно какой. И когда великий композитор произнес добрые слова о спектакле, тут-то мы и спросили: “Дмитрий Дмитриевич, а как вам музыка?" Он без паузы ответил: “Гениально!", — оставив нас на всю жизнь в недоумении, насколько серьезно это было произнесено. Борис без сомнений считал, что серьезно, я — слегка сомневался.

И вот пришел черед “Жизни Галилея". Музыка бралась из произведений Шостаковича. Но требовалось еще немалое количество музыки для стихов, внедренных в канву спектакля. Естественно, ее должен был написать Шостакович, о чем и попросил композитора Любимов. Но в ответ пришло письмо, в котором Шостакович сообщал, что нездоров и вряд ли сможет выполнить просьбу. “У вас в театре есть двое, вот пусть они напишут". Таким образом, наши фамилии засветились на афише спектакля в умопомрачительной компании с ГЕНИЕМ.

Сева-II

В архиве обнаружил письма Севы к Ие. Немного, но ведь хранила, значит… а что — “значит"? Высветили значение этого факта более поздние трагические события.

Из писем Всеволода:

Дорогой мой мышонок!

Я совершенно изнываю от тоски по тебе, а тут такое невезение, что мы с тобой в Москве не встречаемся. Я постараюсь позвонить тебе в Москву после спектакля. Уезжаю я с вдвойне тягостным чувством и потому, что не увижу тебя, и потому, что спектакль мы везем недостаточно подготовленным. Дай бог нам из этого выкарабкаться без позора. Больше я, конечно, не влезу в такую авантюру.

Мишенька, деньги лежат на обычном месте — возьми сколько тебе надо. Я не сумел отдать в починку твои и мамины туфли — если ты сумеешь — отдай, пожалуйста. Ох, мышонок, как скверно уезжать, когда никто не провожает! Целую тебя в нос, твой Крыс!

Из другого:

Миша! Жаль, что у тебя не получилось послать мне письмецо. Я, признаться, его дожидался. Тебя здесь очень не хватает. Что у тебя? Какие планы? Напиши, пожалуйста, об этом.

Ия, я забыл тебе дать наставление насчет репетиций в “Современнике". Ради Бога, веди себя сдержанней и не старайся доказывать всем, что ты умная и талантливая. Всё и так видно. Желаю тебе всего доброго, береги, пожалуйста, свои силы. Целую, Сева.

Вполне традиционно, так сказать, семейно и временами нежно. За этими эпистолами просматривается спокойная совместная жизнь без эксцессов и крутых поворотов (ну, туфли не починены!). Казалось бы, чего желать? Но вот (из письма):

У меня, мышонок, всё идет более-менее по-старому. С мамой у нас продолжают оставаться напряженные отношения. Мы с ней только здороваемся и предпочитаем не встречаться, даже находясь вместе дома. Поэтому я стараюсь как можно меньше быть дома.

Насколько же тягостны и непримиримы были эти отношения, как тяжело было их терпеть, если Всеволод решается посвятить в них Ию, понимая, конечно, как это подействует на нее. И, понятно, действовало. Бедная Ия! Она жила в этой непримиримости двух родных людей, хуже — разрываясь между ними. Ведь не день и не год — много лет, и безо всякой надежды на какое-либо послабление, на какой-либо умиротворяющий исход. Пришло время, я познакомился с Яниной Адольфовной и был принят ею чрезвычайно благосклонно, что поднимало меня в собственных глазах и удивляло Ию: “Чем ты ее обаял?" Теперь понимаю: нет тут никакой моей заслуги. Волею судеб я занял для свекрови место сына, с которым отношения так и не наладились. Господи, как их жалко! Всех… Главной заботой, помогающей им, несмотря ни на что, держаться на этой земле, был, конечно, Сергей.