И и Я. Книга об Ие Саввиной - Васильев Анатолий Григорьевич

Песня эта называется “Молитва Шарона", автор Яков Коган. История странная. В оригинале песня в три раза больше. Очередность строк, выбранных Ией, не соответствует оригиналу. Что? Не запомнила? Специально выбрала те, что посчитала важными, главными? Со сладостным удовольствием цитирующая (многократно) любимые стихи, фразы, строфы и строчки, она потом ни разу не напомнила эту молитву (в отличие, кстати, от “молитвы Олдингтона"). Что не позволяло? Или эти строки, или ситуация, в которой они прозвучали, имели какое-то очень личное, даже, может быть, таинственное значение для нее?

Была ли Ия верующей? Да, но — особо. Например, она дисциплинированно, я бы сказал, истово блюла все православные праздники, тщательно, заранее к ним готовилась и готовила. Но посещение храма, положенное в эти дни, было крайне редким. При всем при этом — упорная, неистребимая, почти коллекционерская страсть к церковной утвари. Дом полон подсвечников, икон и иконок, складней, распятий и крестиков. Каждый раз при сборах в Дорофеево, при многократной проверке того, что взято, и того, что чуть не забыто, снова и снова звучало: “А икону не забыли?" Каждый год Николай Угодник ехал с нами в Дорофеево и занимал почетное место в красном углу, то есть как войдешь в избу — о правую руку, и лампадка перед ним.

Там в своей комнате Ия соорудила нехитрый иконостас из картонных иконок-открыток, какие за гроши продаются в церквях, и тоненького подсвечника для тоненькой же свечки. В какой-то день июля нашего последнего лета я застал Ию, стоящую на коленях перед иконками. Она замедленно, широко крестилась, губы что-то шептали, мерцала свечечка. На мгновение бросив на меня невидящий взгляд, она продолжила молиться. Увидела ли она меня, я не понял и тихонько ушел. Не умиротворение и не благость вызвала во мне увиденная (подсмотренная) картина молящейся женщины. Посетили меня в это мгновение страх и слезная печаль. Что хотела вымолить? На что надеялась?

Не дают мне покоя разбредшиеся по квартире и по нашей жизни “вещественные доказательства", никак не выявляющие то ГЛАВНОЕ, что скрывала, а может, и сама не подозревала в себе Ия Сергеевна Саввина. Пусть даже повторюсь в попытке разобраться, понять.

Фотоархив сохранил несчетное количество фотографий, на которых Ия улыбается. Широко, заразительно улыбается, счастливо, без малейшего позерства (вот уж чего была лишена напрочь!), не для объектива, а согласно состоянию души. Врать не умела. Но ведь так же, по душевному запросу, брала она в руку стило и заполняла белые листы дневников тем, что составляло суть ее жизни. Вот тут и неожиданность! Как же отличается Ия с этих фотографий от Ии, поселившейся в своих дневниках. Но (что важно!) и там и там нет лжи; и там и там — правда, иногда — неприятная, неудобная правда, в частности, для меня.

Из дневников разного времени:

Смотрела телик, ковырялась со стиркой. Глаза вспухли: вот такое плакательное настроение. С нервами у меня, прямо скажем, дело швах. Звонила Наталья, хотела прийти — я отказала. Разобрала бумаги, приняла душ. На улице жуткий холод, ветер, на душе жуть. Надо работать над Островским, а я не хочу ничего.

Звонил Толя, что не сможет сейчас приехать: вызывает на встречу Юрий Петрович Любимов.

Очень рада, потому что не хочу сейчас с ним общаться. Гадость на душе. Пора кончать с хандрой. Дела, мелкие и крупные, валятся и валятся, как ком. В голове, конечно, мелочи, с ними легче справляться.

Сижу и тоскую дома. Ответила на какие-то письма. Это чудовище не сочло нужным позвонить, чтоб просто узнать, как я и не надо ли мне чего-нибудь. Господи, что же это с людьми-то делается?

Звонил Толя. Зачем-то сказала об овощах. Дура. Говорит, звонил вчера. Врет. Целый день была дома. Вчера… А два дня накануне, четыре дня практически не звонил.

В 8 утра — съемка. Почти сразу на спектакль. Чуть не поссорилась с Райзманом. Достал. Затеребили голову с париком. Замучили интонациями. Всех на спектакле ненавижу. Это уже не “Чайка", а черт-те что.

Концерт. Женщина с фото из Усть-Каменогорска. Девочка Ия. В мою честь. Напоили водкой. Дома сели ужинать. Чуть не разругались. Что-то сидело во мне противное — какая-то обреченность, тоска, ощущение своей ненужности.

Вечер был милый, но тоска, угнетающая от бесцельности траты сил. А делать ничего не хочется.

Сидела дома, как проклятая, смотрела какую-то фигню по телевизору. От тоски умираю. Что с собой сделать, не могу придумать.

Приехал Толя. Получужой. Всё это очень странно. Не могу понять своего ощущения: вроде рада, что он приехал, а, с другой стороны, какая-то пустота и тяжесть. То ли от меня идет, то ли от него, не разберусь.

Если в общении с человеком нуждаешься ты, а не он, то не обижайся на невнимание и будь благодарен за внимание.

Из дневников:

Глупая, бессмысленная жизнь, полная мелочей и гадости. Всё это изводит меня, расстраивает душу. Пожаловаться бы… а — кому?

В своем состоянии я виновата сама, мой эгоизм. Никого я не люблю, в людях люблю не их самих, а их отношение к себе, и если что не так, начинаю быть полным дерьмом. Сама понимаю, но ведь от этого другим не легче и мне тоже.

Целый день болело сердце. Депрессия. Ездили за город. Не нашли места, где поставить машину и пройтись по лесу: грязь, слякоть, как у меня на душе. Сколько раз убеждалась, что рассчитывать ни на кого, кроме себя, нельзя, и всё же напарываюсь.

Не знаю, как быть. Любая шутка мне колышет душу. Удавить бы эту гадину собственными руками.

Вот она, угрюмая тяжесть дневников. Самое неприятное и обидное, что всё это было сокрыто и кипело глубоко внутри, иногда взрываясь знаменитыми “Саввинскими свечами" (так называла эти гневные вспышки Алла Покровская). Главный пафос этих, порой страшноватых, выбросов заключался в требовании уважения, в чем, как мне кажется, упрекнуть окружающих было нельзя. Но ей-то почему-то виделось по-другому, и, как последний, главный довод, отбивая кулачком ритм по столу, на высокой ноте заявляла: “Я-На-род-ная-ар-тист-ка-Со-вет-ско-го-Со-ю-за!" Она, конечно, прекрасно понимала, что это никакой не довод, тем паче — не главный. Но вот, если внимательно прислушаться к тональности дневниковых записей, то явно услышится жалоба на неуважение и состояние обиды. На что или на кого? Банально — на жизнь.

Этой тончайше сконструированной личности — Ие Саввиной — жаждалось жизненного совершенства, тем более что вне пространства физической жизни оно существует! Отсюда — любовь к высокой литературе и поэзии, музыке и живописи. Даже кулинария — из того же списка. Я не всегда понимал и придавал значение неожиданным (как правило) гневным, даже порой злобным выходам из себя Ии. Иногда ловил на себе ее беспричинный — как мне казалось — ненавидящий взгляд. На мой вопрос “в чем дело?" створки раковины захлопывались, и всё замерзало в недосказанности. Непознанное частью приоткрыл для меня (невольно) Сева Шестаков, бывший муж Ии. А большую часть, до боли невыносимую для меня, открыли поздно найденные, уже в общем-то бесполезные для каких-либо выяснений ее дневники.

Анкетные данные

Из дневника:

Утром звонок. Зав. кадрами: разведена или замужем?

Иногда возникали разговоры о возможном официальном оформлении наших взаимоотношений. Личной, так сказать, человеческой необходимости в этом не было. Мы даже подсмеивались над комичной — как нам казалось — картиной бракосочетания: мол, в наши годы. Нужда в этой акции была чисто практическая — периодически, часто, возникали неотложные, прямо-таки сверхсрочные “бумажные дела": доверенность, какая-нибудь расписка, подпись и так далее. Что такое “хождение за нужной бумагой", известно у нас каждому: всё человеческое уничтожается в тебе долгими ожиданиями у закрытых дверей, просительными нотками в твоем голосе и чудовищной неразберихой при видимости полного порядка (у Кафки про это хорошо).