Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм
Система первая – это монтажное построение мизансцены, оно вам, по-моему, понятно, и мы о нем уже говорили. Из чего оно исходит, вы тоже знаете. Говоря о монтажном построении мизансцены, я говорю о принципиальном монтажном подходе, который имеет в виду разложение сцены на некоторые элементы ее с тем, чтобы зритель в основном довоображал, достраивал сцену. Это одна из принципиальных особенностей кинематографа, о чем мы с вами говорили
Вторым методом построения актерской сцены, чрезвычайно распространенным в настоящее время, является ее динамическое разрешение с подвижным аппаратом – система наездов, отъездов, поворотов камеры, поперечных проездов и всевозможных панорам. Вообще говоря, панорамой, как правило, называется поворот камеры – горизонтальный или вертикальный, но я не вижу принципиальной разницы между проездом и панорамой, и поэтому, когда я говорю о панораме, я имею в виду иногда прямой поперечный проезд.
Панорамы и проезды дают некоторую возможность дополнительно строить динамическую мизансцену, богаче распоряжаться движением, потому что, если вы строите мизансцену монтажно, со статической точки снимая ее, то у вас очень большую роль начинает играть ущербность кинематографа в видении сцены на общих планах.
Наш глаз обладает способностью мгновенно и легко фокусироваться на любое расстояние. Мы видим объемно, двумя глазами. Но даже глядящий одним глазом человек значительно зорче объектива. Я сейчас глазами вижу всех вас, в том числе сидящих на самых задних скамейках, и отсюда совершенно спокойно могу отличить, кто где сидит, но если вас снимать в этой массе общим планом и показать потом на экране, то за пределами передних трех рядов вы ничего не увидите ни в цветном, ни в черно-белом кино. Это будет сплошная «икра» еле различимых лиц.
На улице мы видим и человека, который к нам подходит и с нами разговаривает, и за ним мы видим всю улицу – трамваи, автобусы, прохожих, далеко идущего человека. В кинематографе, если я выделю спереди крупно подошедшего ко мне человека, чтобы видеть его так, как я его вижу в жизни, то улица, по сути говоря, исчезнет, потому что камера подслеповата и не обладает таким глубоким фокусом. Разрешающая способность пленки много ниже разрешающей способности глаза. Кинематограф как бы безграничен в своих возможностях, но, по существу, его возможности очень ограниченны. Вы имеете перед собой усеченную четырехгранную пирамиду, в зависимости от оптики более широкоугольной или более узкоугольной, но чем ближе вы подходите к своему объекту, тем меньше делается то игровое пространство, на котором он может работать.
Я сейчас чуть-чуть прохаживаюсь перед вами, делаю два шага в одну сторону, два в другую сторону. Для того чтобы захватить это мое хождение, меня надо взять в рост или несколько более общо, и, следовательно, уже крупно меня рассмотреть вы не можете. Значит, остается один выход: если вы хотите видеть в это время мои глаза и очень внимательно, подробно наблюдать за моим состоянием, то вам придется двигаться вместе со мной или же строить мизансцену монтажно. А строить ее монтажно – значит то выделять мои крупные планы, то брать меня общим планом, то брать вас. Но для монтажной мизансцены однообразное хождение это не материал. Трудно, например, укрупнить мотающегося человека, который то будет входить в кадр, то выходить из него без особых причин. А ведь я шагаю без особых причин, это просто моя жизненная привычка. И очень часто в кинематографе это бывает нехорошо. Вы заметили, что в «Иване Грозном» таких бед нет. Люди или железно статичны, или делают стремительные мизансценировочные, смыслово оправданные бурные или медленные передвижения. А бытовых, мелких движений Эйзенштейн вообще не делает, потому что ему нужна либо статика, либо, в контраст ей, бешеная динамика средних и общих планов.
В таких случаях нам помогает движущийся за актером кадр.
Камера, обладая способностью разнообразного движения, при современном состоянии техники может проделывать очень сложные ходы, может ездить не только поперек, подъезжать и наезжать, но вы можете одновременно, пользуясь краном, поднимать, опускать, поворачивать ее, и в то же время можете всем краном целиком подъезжать и отъезжать.
Вот, например, кран, его колеса (рисует), здесь вылет его стрелы, вот камера. Вы можете весь кран пустить на отъезд от вашего объекта и, начиная с крупного плана актера, отъезжая, беря комнату общим планом, постепенно передвинуть камеру куда вам угодно. Одновременно она начинает снимать в одном направлении, а кончает – в другом. Стрела окажется здесь, а кран – здесь. При этом камера еще может подняться или опуститься. С помощью таких движений можно наблюдать сцену в ее непрерывном развитии большим органическим куском. Это очень важно для того, чтобы актеры всю сцену, скажем, интимного или глубокого психологического порядка сыграли в едином дыхании, в едином ритме, в едином действии.
Представьте себе финальный монолог Чацкого из «Горя от ума». Одно будет, если актер сыграет его весь целиком и к восклицанию «Карету мне, карету!» подойдет, идя от монолога, и совершенно иное, если вы снимете начало монолога, затем на общем плане он воскликнет «Карету мне, карету!», затем, после перерыва, на крупном плане скажет: «Пойду искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок». Как бы актер ни знал свой монолог, такой порядок съемки, конечно, должен нанести известный ущерб актерскому исполнению и обычно наносит этот ущерб. Поэтому режиссеры в последние годы стали стремиться заменить монтажный метод съемки в таких эпизодах, где требуется длительное органическое актерское действие, каким-либо другим способом, который позволил бы работать длительными кусками.
Если мы будем снимать длинный кусок со статической точки зрения, то нам поневоле придется занять позицию среднего или общего плана, то есть изобразительно бедную позицию, малоэффектную, с плохим видением и с плохим зрительным эффектом. Снимать же на крупном плане – это значит уложить сцену в скудном пространстве зажатого кадра.
В картине режиссера Басова «Первые радости» есть такой эпизод: к актеру Мефодию приходят Пастухов, Цветухин и Парабукин, которого они поят водкой. Парабукин уходит, а они остаются сидеть за столом. Стол – дело большое. Если вы посадите за столом трех человек, то, как бы вы ни старались, пространство между ними окажется не меньше 1,2 метра, следовательно, что вы увидите в кадре? Предположим, если спиной сидит Цветухин, здесь фигура Пастухова и Мефодия – это будет очень мелко. À ближе вы не посадите – стол не даст
