Заповедные железные дороги - Михаил Кончиц

начинается утренний ритуал – выдача ключей от тепловозов из настенного шкафчика. Машинисты исчезают на задворках станции и депо, а мы допиваем чай, пока не слышим заветный звук заводящихся двигателей и первые гудки. В лес выезжает целая процессия из порожнего лесовозного состава и догоняющего его тепловоза с какой-то самодельной цистерной. В кабине людно, с мужиками едет провизия, чай и разговоры на ближайшие несколько часов. Кто, куда, откуда, а-а, в деревню, у меня кум оттуда, а я в Москве пятнадцать лет назад был, как у вас там теперича? Так проезжаем ведущую в родные места грунтовую дорогу – в этом сосновом раздолье она суха, а ближе к деревням превращается в легендарную rasputitsa, вошедшую в другие языки. Металлический звон колес и лязг сцепов разносятся эхом меж ровных сосновых стволов. Поезд исчезает в гуще молодой мелколиственной поросли. Пейзаж вдоль линии становится однообразным: потрепанный рубками лес, опушки которого манят своими грибными историями. Вдруг машинист ставит тепловоз на минимальный ход, и с него в разные стороны выскакивают грибные пираты с ножами в зубах. Добычи так много, что они лишь рыщут вдоль рельсов и через несколько минут запрыгивают обратно на борт с пакетами, полными роскошных боровиков и подберезовиков. Вечером наверняка будет целый чан горячего грибного супа.

В кабине оказалось так душевно, что мы даже немного проскочили свою остановку на разъезде 13-й километр. Поезд замер посреди перегона, нам отгрузили добрую горку котлет с собой и пожелали удачной дороги до дома. Сцепы снова застучали по рельсам, а за ними задом наперед проехала та самая диковинная цистерна. Остался только лес, тракторная колея да маленькая будка с буржуйкой на разъезде. Кажущаяся неказистым кубом хижина однажды приютила нас на ночь, когда мы вышли из деревни поздно, а ехать было не к спеху. Натопленная буржуйка быстро сжирала ветки и моментально выпускала наружу дымный столб. Перед сном сумеречное пространство леса неожиданно разверзлось светом и гласом позднего состава. Спалось на тесных лавках туго; среди ночи пошел дождь, и в крыше обнаружилась брешь. Ранним утром в сонливой мгле был пойман первый же поезд до Таврического. Примерно так же десятилетия назад путешествовали до деревни бабушки и дедушки, вот только ходил здесь регулярный пассажирский поезд. Однажды, по рассказам папы, они ехали с подвыпившим водителем на грузовике да невзначай опрокинули на переезде вагон с пассажирами. Что делать – кто помялся, кто нет, а пассажиры покрепче вылезли и стали поднимать вагон обратно на путь. Тамада веселый, и конкурсы интересные…

На лесном разъезде, первый снег

Но все это в прошлом, а теперь мы стоим у будки, и впереди – лесная колея, которая должна нас привести к той самой грунтовке и родной деревне. О невероятная лесная колея! Сначала ты засосала один из сапогов, но вскоре открыла нам все великолепие глухого осеннего леса, его укромных полян, безымянных ручьев и многоэтажных муравейников. А затем благополучно вывела на пустошь к заветной дороге. Пустошь, которая ознаменовала начало Аникинского куста деревень – такого родного, такого далекого. Под золотистым светом выглянувшего солнца мы неспешно пошли в сторону первых домов. Предстояло пройти еще несколько километров, деревень и оврагов, но это уже все живое, близкое и такое заветное! Долгий путь наконец-то венчался тем самым ощущением бесконечного уюта от прихода домой. Дом всегда ждет.

От Сусоловки до Хобота

Я снова в Лузе. Любой приезд в деревню так или иначе заканчивался здесь, на платформе станции. На ностальгического вида электронных часах высвечивается легкий намек на утро. Даже в такой ранний момент на платформе станции Луза топчутся в ожидании поезда люди. Проходящий маршрут как будто раскинул руки в противоположные стороны страны: одна рука дотянулась до Новороссийска, а другая – до Воркуты. В уходящем вдаль просторе плацкарты тянется линия белых горбов спящих под простынями людей; маленький прерывающийся островок – наверняка мое место, где вскоре я сам накрываюсь туманом сонливости. Поезд уже взбирается по склону Северных Увалов, оставляя где-то внизу столь уютный дом с тетушкой и котами.

Глаза на миг раскрываются на следующей станции Сусоловка, про которую вспоминается присказка: в Сусоловке жить неловко, а в Лузе еще хуже. Где-то неподалеку сходятся в одной точке три области: Кировская, Вологодская и Архангельская. Сусоловке в каком-то смысле действительно неловко, потому что ей суждено быть в Вологодской области. Но поселок оказался отрезан от ближайшего города с местной бюрократией, врачами и Дедом Морозом – Великого Устюга – водами Северной Двины, через которую летом ходит эпичный паром, а уже от него раз в неделю (ну хоть не в месяц) катится по песчаным дорогам местный автобус.

Но в стороне от Сусоловки есть и еще более неловкое место – поселок Христофорово, относящийся уже к Кировской области и не имеющий с ней никакой иной связи, кроме тупиковой ветки, по которой ходит конкурирующий с самым медленным поездом РЖД пассажирский вагон. Однажды я оказался там на вечерней освежающей прогулке – развлечении, которым, как думал я, время от времени балуются лузяне. Ну а что? Сел на поезд в три часа дня, прокатился, погулял, вернулся вечером обратно. Но со мной ехали отнюдь не праздные городские жители, а старушки в косынках с тюками да прокуренные махоркой мужики.

Робко пробираясь через необитаемую тайгу, поезд незаметно пересек речку Залесская Лала, проехал давно забытые урочища и лесные избушки. Цепляя ветки и глухо отстукивая каждый путевой стык, он через час с лишним аккуратно въехал на просторную поляну Христофорова. Дверь открылась, и внутрь пробилось медленно заходящее солнце. Вдруг взору предстала сказочно домашняя картина: вагон наш остановился у приятной деревянной платформы, окруженной желтеющей травой и увенчанной залом ожидания в виде простейшего сарая. Чуть только я ступил на платформенные половицы, как подбежали две жизнерадостные собаки с хвостами-колечками и стали курсировать туда-сюда, усиливая витальность момента. Из вагона высунулась добродушного вида тетушка-кондуктор и так художественно вывалила на платформу ведро со шваброй, что мне уже стало казаться, что все это – тщательно срежиссированный перформанс. Тут подошел местный забулдыга с торчащим из-под кофты мятым лифчиком; он стал приветственно что-то мямлить и интенсивно чесать пса: «Полка-а-ан! Ай, Полка-ан!» Всё – и собаки, и мужик, и ведро – отбрасывало длинные вечерние тени на платформу. Картина сложилась, всем спасибо.

Договорившись с машинистом об остановке по требованию, я побрел по рельсам в сторону леса. Солнце заливало широкую пустошь своим нежным светом. Сзади на платформу выбежали играть дети машиниста, и я постоянно оборачивался на эту идиллическую и полную жизни картину, вдруг открывшуюся мне в этом центре лесного бездорожья. По