Заповедные железные дороги - Михаил Кончиц
Впереди нас ждет целая плеяда защитных сооружений у мыса Хабартуй; на этом участке путь почти повсеместно скрыт от стихий под камнем и бетоном. Галереи, подпорные стенки, откосы и тоннели – здесь собраны почти все виды искусственных сооружений, встречающиеся на Кругобайкалке. Местами линия просто ныряет в подножие массивных скал, чтобы вынырнуть уже в совсем другом пейзаже.
Вскоре железная дорога пересечет тоннелем мыс Большая Упорная Губа (определенно, губа эта и вправду самая большая и самая упорная) и придет в еще один уютный поселок – без автомобилей и супермаркетов, зато с музеем Рерихов и изогнутыми мостами-виадуками. Сверху каждое обитаемое место на КБЖД кажется сказочной поляной, обступаемой лесом и скалами. В Старой Ангасолке к пейзажу добавляется еще и часовня да лодочные гаражи с уходящими под воду рельсами. Здесь есть магазин – он открыт и богат простыми жизненными радостями, столь ценными после нескольких дней походного аскетизма.
Поставив палатки у берега озера, мы разожгли скромный костерок и долго провожали закат, играющий разными оттенками: апельсиновые сменялись пурпурными, а те – предсумеречной темной синевой. Напротив все так же скрывался за дымной вуалью южный берег, из-за которого выкатилась на небо луна. Вся эта магическая акварель с лунной дорожкой стала напоминать картины Рериха, музей которого был у нас за спиной. Давно догорел костер, стало зябко и сумеречно, но мы все никак не хотели отпускать необъятную байкальскую ночь.
После Байкала… Байкал
Ранним промозглым утром мы спешим на платформу, чтобы снова сесть на все ту же ночную «Мотаню», которая добирается до Ангасолки к рассвету. В сыром тумане поезд останавливается на станции Култук, где стела Кругобайкальской железной дороги ознаменует окончание самого сложного и живописного участка Транссибирской магистрали. Вскоре мы подъедем к мраморному вокзалу станции Слюдянка и будем ждать электрички до Иркутска, которая пойдет уже по новому участку железной дороги в обход берега Байкала.
Как и в случае любого эпического путешествия по заповедной железной дороге, по возвращении в обжитую действительность задаешься вопросом: а что это, собственно, было? Хочется подвести итог, найти точную формулу, подобрать меткое определение, но для таких многогранных сингулярных миров нет аббревиатур и упрощений. Остается лишь нащупывать свойства, уникальные черты.
Очевидно, что Кругобайкалка совсем не похожа на более понятные жителям европейской части страны таежные узкоколейки. Там ты уходишь в абсолютную даль, преодолевая десятки километров лесной гегемонии, лишь изредка прерываемой очагами жизни. Здесь же все пространство между двумя конечными точками насыщено и природной, и технологической красотой, а каждый километр линии не похож на предыдущий. Ученые – ловцы нейтрино, медитативное Уланово, два дома с пионеркой в Шаражалгае – все живут своей отдельной жизнью, как будто даже и не подозревая о существовании соседей. Связывающая же их «Мотаня», как скрупулезный географ, объезжает всю береговую линию, дотошно повторяя ее изгибы и всю ночь рыская прожектором по стенкам туннелей. Оказавшись в Култуке, на Большой земле, ясно понимаешь, в чем же удивительная прелесть мира Кругобайкалки: там нет машин и автомобильных дорог. Вообще, совсем. Как будто ты попал в архаичную зону безвременья. Но, может быть, именно эта архаичность и делает возможным такое ошеломительное чувство духовного единения с бесконечной глубиной Байкала? Для многих машина – это символ свободы, но я нигде не чувствовал такой свободы, как на Кругобайкалке. Свободы спать под звездами на платформе, свободы заходить странником в дом за солью, свободы парить на передке тепловоза над рассветной дымкой.
Дело было в 2013 году. После такого путешествия и головокружительного сентября казалось, что все возможно и все впереди. С тех пор все участники того путешествия разъехались по разным странам. Мы часто вспоминаем ту поездку как самую невероятную в жизни. И еще фразу, увиденную на одной из припутевых скал: «После смерти мы попадем на Байкал». Пусть так и будет. Там и увидимся – где-нибудь на деревянном пирсе в Хвойной или на солнечном лугу в Шаражалгае.
Глава 8
Авнюгская узкоколейка
Мох, лес, жизнь
– Миша, слышишь, разворачивай своих, у меня тепловоз накрылся!
– Петрович, мы за тысячу километров к тебе приехали, куда же я всех разверну?
Через полчаса тучи расходятся:
– Миша! Ну все, нашел я дрезинок несколько, приезжайте.
В этом коротком диалоге – весь драматизм, определяющий особый дух Русского Севера, его суровость, вызов человеческим отношениям. Лес, комары. Тепловоз обездвижен, а запасной на ремонте. Но тут же следует акт альтруистического сверхусилия: местное сообщество собирается и находит решение, которое увенчается сытным ужином с ухой и брусничными пирожками в теплом доме.
Живущие вдоль северных дорог люди непреклонны перед трудностями, но их сила излучает какое-то особое тепло и отношение к жизни. Может, именно за этим духом – и за хмурой красотой обширного края, простирающегося от севера Вятки до берегов Белого моря и от вологодских лугов до Малоземельской тундры, – и устремлялись многие искатели вдохновения: Кандинский, Верещагин, Коровин или Пришвин. Каждый из них находил здесь что-то свое, но всех объединяло ощущение мистической душевности и своеобразия этого края, где не было крепостного права и где ковался духовный оплот русской культуры. Да и попросту захватывает дух это огромное пространство, рассекаемое могучими реками, между которыми раскинуты дремучие леса с озерами и болотами.
Напрасно думать, что там живет однообразная тоска тягучих зимних сумерек. На уровне локального культурного разнообразия Русский Север насыщен жизнью, как Мировой океан. Максимальная плотность жизни, как знают биологи, наблюдается в богатых кислородом водах на шестидесятых широтах (на суше это пространство от Питера до Архангельска). Может, и на земле умеренные температуры и насыщенный лесом воздух благоприятствовали развитию поморского духа, строгановского барокко, шенкурского венца, фресок Дионисия и многого другого.
Но север так велик, что корректно говорить именно об очагах культуры, очагах жизни: вот огромное пространство леса и могучих рек, а вот – спрятанный среди них куст деревень, к которому ведет многочасовая дорога. Анклавность поселений придает им особый уют, приобретаемый через противопоставление суровой окружающей среде. Как у Чехова в «Крыжовнике»: всю негу чистого и теплого дома после купания в пруду было бы сложнее прочувствовать без предшествующей ходьбы героев под дождем по окрестным полевым дорогам.
