Заповедные железные дороги - Михаил Кончиц
Оживленная станция, собственное депо, а также клуб, школа, магазин и даже местный авторитет (тот самый Лёня Копченый) создали впечатление крепкой самостоятельной деревни, привязанной к движению по узкоколейной железной дороге. Но это ощущение развеялось с изменением обстановки: сначала была закрыта и разобрана боковая линия на Гаранинку, а затем в поселок проложили асфальтовую дорогу, попутно закрыв школу, что для любой деревни становится катализатором деградации. Получается, что зависимость от узкоколейки в каком-то смысле сохраняла самостоятельность Ельничной, а с приходом автодороги поселок стал отживающим свое придатком райцентра. Может, и Лёня Копченый уже не такой авторитет, как раньше.
На станции Ельничная
Сразу после отправления мы пересекли асфальтовую дорогу, переходившую в распутицу, проехали дугой по поселку и снова углубились в неизменно усыпляющий лесной пейзаж. Но ни один вид из окна не жил сам по себе – в нашем сознании параллельно жили ожидания, прочитанные перед поездкой истории и всплывавшие воспоминания и аналогии. У кого-то играла тщательно подобранная под ситуацию музыка, у другого увиденное вызывало ассоциации с шедеврами живописи. Так что даже если скрывшиеся в сумраке сотни и тысячи берез с елками и казались чем-то до боли знакомым, осознание своего нахождения в удивительном узкоколейном вагоне, удалявшемся от привычных атрибутов жизни, украшало даже самый монотонный пейзаж. А по дороге между Ельничной и Строкинкой волей-неволей вспомнишь, как на карте черная полоска железной дороги петляет между болотами Страшным и Чистым. Лес наполнялся сказочными героями: страшилами по одну сторону пути и чистюлями – по другую. В такой компании поезд за полчаса доезжал до следующей остановки, где снова замирал на мгновение в едва освещенной деревне Строкинка.
У дизайнера Строкинки определенно было желание сделать деревню как можно уютнее: несколько десятков домов сверху обступают местную речушку и пруд, над которым расположилась и станция. Бывшая когда-то одной из крупных лесозаготовительных баз, Строкинка теперь стала тихим уголком для трех десятков жителей, большая часть которых – прикипевшие к месту пенсионеры. В отличие от Ельничной, здесь уже нет ни асфальта, ни хотя бы свежих воспоминаний о школе. Продукты приезжают вместе с дрезиной одного из жителей. Зато, в отличие от более удаленных деревень, сюда доходят линии электропередачи и, если ничего не оборвалось, в домах есть постоянный свет. Но если глядеть из ночного поезда, редкие огоньки в окнах быстро кажутся миражами. Всего через двадцать минут пути вагон снова замрет, на сей раз посреди абсолютной тьмы, как будто должен свериться с дорогой: туда ли я еду? Загадочная остановка окажется станцией Чернышевка, пережившей одноименную деревню, которая оставила после себя лишь обширный пустырь да невнятные руины. Здесь и начинается удивительная тупиковая ветка на Березовку. Мы приостановим время, чтобы ранним утром оказаться на уже знакомой станции Ельничная.
Березовская артерия
Темное, пропитанное густым сумраком мартовское утро. Эта безмолвная густота быстро обволакивала станцию, встревоженную приходом литерного поезда. Лишь в одном из окошек вокзала ютилась ночная жизнь – кто-то из деревенских жителей нес бессонную вахту и продал нам билеты на поезд до Березовки, возникающий в расписании лишь два раза в месяц. Ему предстояло забрать из дальней деревни нескольких пассажиров, отвезти в город по делам и обратно. Все это путешествие с выездом и возвращением в Ельничную занимало большую часть суток.
Еще до появления первых признаков светового дня к вокзалу со скрипом подкатил пассажирский поезд, больше похожий на декорацию к военному фильму. К зеленому тепловозу благородных округлых форм была прицеплена синяя теплушка с небольшими окошками на уровне головы. Внутри при мерцающем свете из печки в центре вагона были едва различимы пристенные лавки и силуэт проводницы в дальнем конце. Уделив нам ровно столько внимания, сколько того требует устав, немногословная вагоновожатая мастерски забралась на лавку, погрузив весь салон обратно в ночной режим.
Тепловоз дал протяжный гудок и резко дернул нашу волшебную комнату, положив начало сумрачному рейсу на Березовку. Лишенный смягчающих рессор, бывший товарный вагон стал вовсю лязгать колесами и бодро раскачиваться из стороны в сторону. Нам ничего другого не оставалось, как последовать примеру растворившейся в темном углу проводницы и пристроиться на лавку. Спать мешала богатырская тряска, поэтому усталый взгляд замер на гипнотическом танце тусклых языков света, исходивших из нескольких отверстий в печной заслонке. Там неустанно горел согревающий огонь, придававший этому пролетарскому салону мистический уют. Вакхические светотени, бегавшие по стенам, напоминали «Танец» Матисса. Поезд в Березовку все больше превращался в путешествие вне времени – то ли из Жюля Верна, то ли из Курта Воннегута.
Через какое-то время колеса простучали по стрелке, проехали вперед и замерли. Затем снова дернулись и покатили в куда более спокойном темпе. Снаружи по стенам заскребли ветки, усиливая и без того макабрические ощущения от происходящего – значит, началась тупиковая линия на Березовку. Когда-то это была одна из важных линий АУЖД, шедшая к одному из углевыжигательных заведений, а затем и к многочисленным делянкам. Но за последние десятилетия в деревне затухло все, что могло затухнуть, – кроме энергии нескольких наиболее стойких жителей, ради которых и едет наш необычный вагон. Наконец-то светает, и в торцевом окошке можно разглядеть мостик через речку Кыртомку, которая ведет к одному из редких в этих лесах оживающих мест – труднодоступному Кыртомскому монастырю, где живут несколько монахов. Да уж, место для уединения они выбрали на редкость удачное.
Рассвело. Небо затянуто хмурой серостью, в которой наш сине-зеленый состав выглядит самым колоритным объектом. Наконец он замер в тупике 24-километровой ветки. После многих часов волнительного путешествия, после заточения в стенах теплушки и прерываемого тряской сна выход на свежий воздух казался высадкой на другую планету.
Взору предстали руины некогда процветавшего лесного поселка. Пока тепловоз совершал маневры на остатках станции, мы дивились покосившемуся зданию покинутой пекарни и букету металлических коряг вокруг. За прокисшим от мартовского снега мостом через деревенский пруд лежала целая улица с остовами печей на месте домов. То тут, то там среди засохших метелок тростника вырисовывались отдельные сараи, отхожие места и груды выцветшей домашней утвари. Лишь в дальних концах поселка встречаются обжитые дома
