В начале жизни школу помню я… Размышления об учителях и учительстве - Евгений Александрович Ямбург
«Какая польза в учености, в познаниях, если человек не может употребить их в дело, не умея объяснить или передать того, что у него в голове! – говорил Лантинг. – Безграмотный – то же, что глухонемой. Чем живут Рим и Греция? Писателями!
Катулл, Римник важнее Фермопил и Марафонской битвы, и переход Суворова через Альпы затмевает славу Аннибала; но подвиги древности кажутся выше, потому что изображены красноречиво».
Так говорил Лантинг и упражнял нас в грамматических и эстетических разборах русских писателей и в сочинениях на заданные им темы. Тех кадетов, которые никак не могли ничего выдумать, он заставлял переводить с французского и с немецкого языков, чтоб приучить их к слогу. В корпусе был устроен театр (1745 года), существовавший до директорства Кутузова, и кадетская труппа играла даже при дворе, в присутствии императриц Анны Иоанновны и Елисаветы Петровны. Когда после того составлена была императорская труппа, то набранные в разных городах России актеры жили в корпусе и брали уроки декламации у корпусных офицеров: Петра Ивановича Мелиссино и Петра Семеновича Свистунова, бывших лучшими актерами кадетской труппы. Балет также возник в корпусе. Танцевальный учитель Ланде составил характеристические танцы, которые исполняемы были кадетами в костюмах в присутствии высочайшего двора, и это подало мысль к учреждению балетной труппы под руководством Ланде.
Помимо прочего, кадетов приучали к музыке, обосновывая ее как инструмент сохранения нравственности:
Может случиться, что ты будешь стоять на квартирах в каком-нибудь уединенном месте, где не будет никакого общества, никакого рассеяния. Нельзя же всё читать и писать, и вместо того чтоб для рассеяния играть в карты или болтать вздор, ты найдешь приятное препровождение времени в музыке, доставляя удовольствие и себе, и другим. Это может отвлечь тебя от дурного общества, в котором приобретаются дурные привычки и склонности.
Не стоит идеализировать жизнь в кадетском корпусе. В мужском учебном заведении было не избежать буллинга, который юный кадет на себе в полной мере испытал от старших воспитанников. А среди преподавателей-офицеров встречались фанаты муштры и порки подростков розгами.
Но память детства – это память сердца. В душу подростка запали иные преподаватели. Не все из них были семи пядей во лбу, но большинство обладали талантом любви к своим воспитанникам:
Но если Гераков не был ни поэтом, ни отличным прозаиком, ни глубокомысленным историком и археологом, то был отличный учитель истории, умел возбуждать к ней любовь в своих учениках и воспламенять страсть к славе, величию и подражанию древним героям. Он обладал прекрасным даром слова и, рассказывая события, увлекал нас и заставлял невольно слушать.
Даже одетые в военную униформу дети оставались детьми. Они шалили, иными словами, нарушали дисциплину, за что полагались серьезные наказания – от лишения обеда до порки розгами. За дисциплиной следили специальные офицеры. Среди них Андрей Петрович Бобров.
Бобров чрезвычайно любил кадетов, с которыми провел всю свою жизнь, и, невзирая на проказы с ним, никогда не жаловался на кадетов, а угождал им как мог. У него всегда были в запасе булки и пироги для тех, которые, будучи оставлены без обеда за шалость, прибегали к его добродушию. Но в таком случае надлежало его убаюкать и обещать раскаяние и исправление. Притворяясь сердитым и непреклонным, Бобров оставлял пирог или булку на столе и уходил в другую комнату, крича: «Извольте убираться!» Кадет брал съестное и уходил. Некоторым бедным, но отличным кадетам Бобров помогал деньгами при выпуске их в офицеры. Величайшею его радостью, живейшим наслаждением было, когда воспитанник корпуса после нескольких лет службы навещал его, чтоб сказать доброе слово.
В педагогическом труде, как ни в каком другом, важны отсроченные результаты. Оценку своей деятельности учитель порой получает спустя десятилетия, когда его, убеленного сединами, разыскивают бывшие воспитанники, чтобы выразить искреннюю благодарность.
Разумеется, жизнь берет свое, и совсем не многие взрослые люди помнят добро. Для этого нужно обладать памятью сердца. И уже совсем в другом, ХХ веке поэт Андрей Дементьев напишет: «Не смейте забывать учителей». Автору мемуаров подобные напоминания не требовались:
Проезжая однажды мимо корпуса незадолго до его кончины, мне вздумалось завернуть к Боброву, и я в качестве старого воспитанника сказал, что приехал поблагодарить его за попечение о моем детстве, и припомнил ему, как он, быв еще полицейским унтер-офицером, поймал меня ночью на галерее с шутихой и на обещанье мое отречься навсегда от любви моей к фейерверкам не пожаловался на меня дежурному офицеру, а только отнял мои снаряды и тем избавил меня от неизбежного наказания. Бобров расплакался, как дитя, от радости. «Вы помните это, вы не забыли этой мелочи!» – говорил сквозь слезы добрый старик, обнимая и прижимая меня к сердцу.
Но именно такие мелочи и остаются в душе ребенка, формируя его личность.
«Прекрасных лет первоначальны нравы: Лицейский шум, лицейские забавы»
Александру Сергеевичу Пушкину одновременно и повезло, и не повезло с лицейскими наставниками. Начать с того, что дядька лицеистов оказался серийным убийцей. Напомню, дядька – совсем не пожилой Савельич, наставник Петруши Гринёва в «Капитанской дочке», а должность.
Дядька лицеистов был всего на три года старше опекаемых им школяров. Он, тот самый, который тайно готовил для лицеистов алкогольный пунш, по ночам убивал и грабил прохожих. На козу копил.
Среди любимых преподавателей Пушкина – директор лицея Василий Фёдорович Малиновский, профессор Александр Петрович Куницын, профессор Николай Фёдорович Кошанский, преподававший российскую словесность. Он понимал, что одной строгостью внимания учеников не добьешься, поэтому старался вести лекции максимально интересно, чем и привлекал внимание учеников.
А вот со вторым директором лицея, Егором Антоновичем Энгельгардтом, Пушкину не повезло.
Свои педагогические принципы новый директор выразил следующим образом: «Только путем сердечного участия в радостях и огорчениях питомца можно завоевать его любовь, хотя и бессознательную. Надо помнить, что доверие юношей завоевывается только поступками, ибо сердцу говорят не слова, а чувства, воплощенные в поступках».
Однако педагогические усилия Энгельгардта относительно Пушкина не принесли ожидаемых результатов. Поэт чуждался нового директора и до конца учебы таил к нему недобрые чувства, причину которых он не открыл даже ближайшим друзьям. Возможно, причиной их стала как раз чрезмерная опека со стороны педагога, а может, поэт сумел почувствовать его настороженное отношение к себе. Энгельгард же, в свою очередь, считал Пушкина повесой. В своей записке «О
