В начале жизни школу помню я… Размышления об учителях и учительстве - Евгений Александрович Ямбург
Биография Стефана Цвейга предоставляет прекрасный материал для анализа переживаний талантливого ребенка в школе. Будучи от природы одаренным мальчиком с прекрасной памятью, он тем не менее с отвращением пишет о школе: «Если говорить честно, все мои школьные годы – это сплошная безысходная, всё возрастающая тоска и нестерпимое желание избавиться от каждодневного ярма». На юбилей гимназии он напишет желчный по содержанию гимн:
Мы говорили «Школа», и мы имели в виду «обучение»,
Страх, жестокость, мучения, принуждения
и тюремное заключение…
Судите сами. «Государство использовало школу как орудие для поддержания своего авторитета». Он окрестил учителей «бедолагами, рабски привязанными к схеме; к предписанной свыше учебной программе», но в то же время с пониманием отнесся к условиям их работы. Не предъявляя претензий, подытожил: «Они должны были выполнять свое „задание“, как мы свое – это мы явственно ощущали, – и как мы были счастливы, когда после полудня раздавался звонок, который дарил свободу, как нам, так и им».
В мемуарах Цвейг откровенно пройдется и по тем невыносимым условиям, в каких провел вместе со сверстниками годы интенсивной зубрежки. Выяснится, что их занятия проходили в холодных классах, «сидели по двое, как невольники на галерах, за низкими деревянными партами, которые искривляли позвоночник, и сидели до тех пор, пока не затекали ноги». Двенадцатилетний гимназист помнил, как в зимние месяцы «над учебниками трепетал голубоватый свет открытой газовой горелки, а с наступлением лета окна тотчас же занавешивались, дабы мечтательный взгляд не смог восхититься маленьким квадратом голубого неба». Испытав вдоволь унижений, он не забыл, как ребят заставляли прочувствовать границу «между учителем и учеником, между кафедрой и партой, зримым верхом и зримым низом», где всегда «находился невидимый барьер „авторитета“, исключавший любой контакт»[20].
В оценке школы он был прав и не прав одновременно. Из этой гимназии вышли будущие директора Венской оперы, шахматисты, лауреаты Нобелевской премии, театральные драматурги, поэты, психоаналитики, музыканты, номинированные на «Грэмми» и «Оскар». Всем им дали глубокие и прочные знания, в частности позволившие молодому Цвейгу, не посещая университетских лекций, защитить докторскую диссертацию в Венском университете. Еврейский юноша свободно говорил и писал на итальянском, французском, немецком языках. Попутно освоил английский.
Он много путешествовал, подолгу жил в Париже, где познакомился и подружился с Роденом, Бодлером, Роменом Ролланом, и в Лондоне, где совершенствовал английский язык. Освоил русский, чтобы в подлиннике читать Толстого и Гончарова. Но главной школой для него стали венские кафе. Там он встречался с Брамсом, Густавом Малером, Рильке, Фрейдом.
Цвейг с уважением относился к культурным особенностям и традициям любых этнических групп, он стремился к примирению разных национальностей, сохранению и развитию культурных ценностей каждого народа. Будучи еврейским юношей, он познакомился и подружился с основоположником сионизма Теодором Герцлем, у которого в 1896 году выходит книга «Еврейское государство». Цвейг был потрясен этой встречей. В дальнейшем его поэтические сборники и культурологические эссе будут печататься в сионистской газете, впрочем, как и в немецких, французских, итальянских и американских изданиях. Цвейг воистину был гражданином мира.
В венских кафе собирались и те персонажи, которые сыграют ведущую роль в трагических коллизиях XX века. Среди них Лев Троцкий, живший в Вене под своей настоящей фамилией Бронштейн. В кафе он захаживал со своей возлюбленной Натальей Ивановной Седовой. Приходил психолог и психиатр Альфред Адлер. А также несостоявшийся художник, но, к сожалению, состоявшийся тиран Адольф Гитлер, будущий вождь Югославии Иосип Броз Тито, по фальшивому паспорту, под вымышленными именем и фамилией Ставрос Попадопулос – Иосиф Джугашвили, Сталин.
Цвейг быстро стал знаменит и востребован как писатель. Его поэтические сборники, романы, эссе, статьи и пьесы издаются во многих странах, включая СССР. Гонорары позволяют жить, не заботясь о деньгах, которые он часто ссужал своим нищим товарищам, не требуя возврата.
Но 23 февраля 1943 года он добровольно уходит из жизни. И не один, а с супругой, которая была на тридцать лет его моложе. Лично ему в Бразилии ничего не угрожало.
По почерку Гитлера определив наступление кромешной ночи над Европой, Цвейг ушел в мир, где нет жестокости, голода, бесправия и лжи, нет войны и невинно пролитой крови. Большинство из его друзей погибнут в гетто и гитлеровских концлагерях.
Добровольный уход из жизни не редкость для больших художников. Печальный мартиролог: Сергей Есенин, Владимир Маяковский, Геннадий Шпаликов, Борис Рыжий.
Увы, такова судьба многих гениальных людей. Они чувствуют чужое горе и страдание так же остро, как собственное. Не зря Владимир Высоцкий писал: «Поэты ходят пятками по лезвию ножа». И он же – на смерть Василия Шукшина:
Еще – ни холодов, ни льдин,
Земля тепла, красна калина,
А в землю лег еще один
На Новодевичьем мужчина.
«Должно быть, он примет не знал, —
Народец праздный суесловит, —
Смерть тех из нас всех прежде ловит,
Кто понарошку умирал».
Коль так, Макарыч, не спеши,
Спусти колки, ослабь зажимы,
Пересними, перепиши,
Переиграй – останься живым!
Но, в слезы мужиков вгоняя,
Он пулю в животе понес,
Припал к земле, как верный пес…
А рядом куст калины рос —
Калина – красная такая.
Смерть самых лучших намечает,
И дергает по одному.
Такой наш брат ушел во тьму!
Не буйствует и не скучает!
А был бы «Разин» в этот год…
Натура где? Онега? Нарочь?
Всё – печки-лавочки, Макарыч, —
Такой твой парень не живет!
Ты белые стволы берез
Ласкал в киношной гулкой рани,
Но успокоился всерьез,
Решительней, чем на экране.
Вот после временной заминки
Рок процедил через губу:
«Снять со скуластого табу —
За то, что он видал в гробу
Все панихиды и поминки.
Того, с большой душою в теле
И с тяжким грузом на горбу,
Чтоб не испытывал судьбу,
Взять утром тепленьким в постели!»
И после непременной бани,
Чист перед Богом и тверез,
Взял да и умер он всерьез —
Решительней, чем на экране.
Гроб в грунт разрытый опуская
Средь новодевичьих берез,
Мы выли, друга отпуская
В загул без времени и края…
А рядом
