В начале жизни школу помню я… Размышления об учителях и учительстве - Евгений Александрович Ямбург
И вот с тех пор я и проповедую! Кроме того – люблю всех, которые надо мной смеются, больше всех остальных. Почему это так – не знаю и не могу объяснить, но пусть так и будет. Они говорят, что я уж и теперь сбиваюсь, то есть коль уж и теперь сбился так, что ж дальше-то будет? Правда истинная: я сбиваюсь, и, может быть, дальше пойдет еще хуже. И, уж конечно, собьюсь несколько раз, пока отыщу, как проповедовать, то есть какими словами и какими делами, потому что это очень трудно исполнить. Я ведь и теперь всё это как день вижу, но послушайте: кто же не сбивается! А между тем ведь все идут к одному и тому же, по крайней мере все стремятся к одному и тому же, от мудреца до последнего разбойника, только разными дорогами. Старая это истина, но вот что тут новое: я и сбиться-то очень не могу. Потому что я видел истину, я видел и знаю, что люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле. Я не хочу и не могу верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей. А ведь они все только над этой верой-то моей и смеются. Но как мне не веровать: я видел истину, – не то что изобрел умом, а видел, видел, и живой образ ее наполнил душу мою навеки. Я видел ее в такой восполненной целости, что не могу поверить, чтоб ее не могло быть у людей. Итак, как же я собьюсь? Уклонюсь, конечно, даже несколько раз и буду говорить даже, может быть, чужими словами, но ненадолго: живой образ того, что я видел, будет всегда со мной и всегда меня поправит и направит. О, я бодр, я свеж, я иду, иду, и хотя бы на тысячу лет. Знаете, я хотел даже скрыть вначале, что я развратил их всех, но это была ошибка, – вот уже первая ошибка! Но истина шепнула мне, что я лгу, и охранила меня и направила. Но как устроить рай – я не знаю, потому что не умею передать словами. После сна моего потерял слова. По крайней мере, все главные слова, самые нужные. Но пусть: я пойду и всё буду говорить, неустанно, потому что я все-таки видел воочию, хотя и не умею пересказать, что я видел. Но вот этого насмешники и не понимают: «Сон, дескать, видел, бред, галлюцинацию». Эх! Неужто это премудро? А они так гордятся! Сон? что такое сон? А наша-то жизнь не сон? Больше скажу: пусть, пусть это никогда не сбудется и не бывать раю (ведь уже это-то я понимаю!), – ну, а я все-таки буду проповедовать. А между тем так это просто: в один бы день, в один бы час – всё бы сразу устроилось! Главное – люби других как себя, вот что главное, и это всё, больше ровно ничего не надо: тотчас найдешь как устроиться. А между тем ведь это только – старая истина, которую биллион раз повторяли и читали, да ведь не ужилась же! «Сознание жизни выше жизни, знание законов счастья – выше счастья» – вот с чем бороться надо! И буду. Если только все захотят, то сейчас всё устроится.
А ту маленькую девочку я отыскал… И пойду! И пойду!
Что до меня, то я ценю этот фантастический рассказ не меньше, чем великие романы всемирно признанного писателя. Жаль, что его не включают в школьную программу, хотя бы для изучения подростками. Даже в силу краткости этот текст удобен для изучения.
Что же касается содержания, глубина его воистину беспредельна. Рассказ не зря назван фантастическим. Герой считает себя смешным человеком, а окружающие его люди – сумасшедшим. Иными словами, он тот самый чудик, о котором мы ведем речь.
Размышление восьмое. Поэты и писатели – провидцы
Надеюсь, я смог убедить читателя в том, что поэты – визионеры, вещуны. Они не только предвидят будущее, но силой своего дара его приближают. Поразительная подробность. Стефан Цвейг – писатель, драматург, эссеист – помимо прочего был выдающимся экспертом-графологом. Он с пятнадцати лет собирал редкие рукописи, среди которых считавшиеся утраченными записные книжки Бетховена, лист из тетради Леонардо да Винчи с зашифрованными через зеркальное отражение примечаниями к рисункам и т. п.
Двадцать четвертого июня 1935 года в Лондоне на книжной выставке газеты Sundy Times в рамках своего доклада Sense and Beauty of Autographs («Смысл и красота рукописей») писатель сказал: «Рукописи, уступая картинам и книгам по внешней красоте и привлекательности, всё же имеют перед ними одно несравнимое преимущество: они правдивы. Человек может солгать, притвориться, отречься: портрет может его изменить и сделать красивее, может лгать книга, письмо. Но в одном все же человек неотделим от своей истинной сущности – в почерке. Почерк выдаст человека, хочет он этого или нет. Почерк неповторим, как и сам человек, и иной раз проговаривается о том, о чем человек умалчивает».
И вот, «подобно тому как охотник по малейшим следам находит зверя», после углубленного изучения почерка Гитлера Цвейгу к концу 1933 года стало понятно всё. Уже 14 февраля 1934 года он сообщит в письме Ромену Роллану «Через 10 дней я покидаю Зальцбург на несколько месяцев, а может быть – навсегда. <…> Я предвижу, что Франции предстоит через несколько лет крупное столкновение с Гитлером, оно неотвратимо, и наш идеал гуманизации мира похоронен на десятилетия»[19].
Подумать только, Цвейг по почерку деспота с точностью до года определил, как будут разворачиваться события в Европе в течение ближайших десятилетий. В
