Карты смысла. Архитектура верования - Джордан Питерсон

ней развеять свое горе. Собрался он в путь-дорогу и все думал только про королевну, и так хотелось ему быть поскорее с нею, что не заметил он вовсе той золотой дороги. Поскакал его конь прямо посередине; вот он подъехал к воротам, распахнулись ворота, и радостно встретила его королевна и сказала, что он – ее избавитель и всему королевству хозяин; и отпраздновали свадьбу в великом веселье и радости. Когда свадебный пир закончился, она сказала ему, что его отец приглашает его к себе и прощает. Он поехал к отцу и рассказал ему обо всем – как обманули его братья и как пришлось ему при этом молчать. Старый король хотел их казнить, но они сели на корабль и уплыли за море и с той поры так назад и не вернулись.

Итак, старый король болен, ему нужна живая вода. У него есть два старших сына, которые могли бы спасти его, но они слишком узколобые, упертые, жадные, эгоистичные и жестокие. Им не хватает духа для успешных поисков. Младший сын – настоящий герой – обращает внимание на то, что «разумные» игнорируют, совершает путешествие в неизвестность и получает желаемое. Именно путешествие героя оживляет короля. Без Гора Осирис томился бы в подземном мире, несмотря на былое величие.

Именно появление позиции героя, которую в мифах представляет человек, равный по божественной силе неизвестному или природе, стало предпосылкой для выработки конкретных моделей поведения, помогающих приспособиться к миру опыта. Возникновение героизма символизировало формирование культуры: процессуального знания, упорядоченного в ходе истории, и его словесного выражения. Становление культуры – это появление мифического Великого и Ужасного Отца, мудрого царя и тирана как посредника между уязвимой личностью и подавляющими силами природы. Этот Отец является следствием добровольного героического действия – обобщенным с течением времени результатом постоянно совершаемого и передаваемого из поколения в поколение творческого исследования при соприкосновении с вечно угрожающим и многообещающим неизвестным, а также прародителем тех, кто решается на героические действия. Это парадоксальное дитя-и-отец-героя есть прежде всего «личность» (образ действия) и лишь во вторую очередь – обобщенное представление о ней первого и второго порядка (и конечно, он не является совокупным описанием объективного мира). Подтверждение этим выводам можно увидеть и сегодня: представители тоталитарных культур, таких как современная Северная Корея, впадают в настоящую истерию, когда умирает их вождь, который является воплощением порядка и четкого смысла. Склонность к такой реакции присутствует не только в тоталитарных государствах. Нортроп Фрай писал:

Функция короля заключается прежде всего в том, чтобы лично символизировать для подданных единство их государства. Даже сейчас Елизавета II привлекает толпы народа, где бы она ни появлялась, не потому, что у нее особенно эффектная внешность, а потому, что она олицетворяет метафору общества как единого «тела». В других социумах господствуют другие фигуры, но, по-видимому, образ монарха де-юре, царствующего по чисто случайному праву рождения и не имеющего фактической власти, рисуется особыми красками и воспринимается с пиететом. В то же время большинство обществ избавилось от венценосных фигур; «харизматичные» лидеры, диктаторы и им подобные почти всегда ассоциируются со злодеяниями и упадком; мистика королевской власти, которую Шекспир в своих пьесах считает чем-то само собой разумеющимся, мало что значит для наших современников; и теологи, говорящие о «всевластии» Бога, рискуют оттолкнуть своих читателей, сравнивая религиозную жизнь с варварской и устаревшей формой социальной организации. Вполне естественно, что средства массовой информации постоянно эксплуатируют королевский образ, сообщая нам о том, что «делают» Франция, Япония или Мексика, как будто бы это живые люди. К моему великому неудовольствию, та же самая метафора использовалась в дни моей молодости для повышения престижа диктаторов: Гитлер строит дороги по всей Германии, Муссолини осушает болота в Италии и т. п. К таким фигурам речи часто прибегали демократы, которые просто не могли удержаться от использования сравнения с монархом. Кажется, государь может быть либо самой почитаемой иконой, либо самым кровожадным идолом[352].

Великий Отец – это продукт истории или сама история, которая разыгрывается и спонтанно запоминается, перерабатывается в воображении человека в процессе общения с окружающими, внедряется в социальные взаимодействия и придает особый смысл предметам и явлениям, составляющим культуру. Этот обусловленной культурой уклад, эта сковывающая движения сеть, этот внутрипсихический представитель социальной единицы придает определенный смысл явлениям, воспринимаемым с помощью органов чувств. Получается ограниченное, частное описание, выведенное из общего значения неизвестного как такового, а не свойства и характеристики, добавленные к нейтральному фону. Неизвестное проявляет себя внутренне значимым образом: оно состоит из угрозы и обещания. Особый смысл объектов, отличаемых от неизвестного, складывается из ограничений этого общего значения (зачастую ограничения доходят до нуля – до неуместности). Однако они носят чисто условный характер и остаются неизменными лишь до тех пор, пока культурно обусловленная смысловая модель сохраняет свою функциональную полезность (в том числе достоверность), то есть пока культура предлагает разумное описание происходящего, правдоподобную конечную цель и действенный способ превращения первого во второе (пригодный как лично для человека, так и для сохранения и развития самой культуры).

Рис. 41. Порядок, Великий Отец как сын Уробороса

На рисунке 41[353] Великий Отец схематично изображен как порождение докосмогонического хаоса, имеющее мужскую природу, как воплощение известного, предсказуемого, знакомого, как слияние безопасности и тирании. Великий Отец – это патриархальное общество, традиция, помпезность и торжественность, военно-промышленный комплекс и Сверх-Я (требовательное, жесткое, несправедливое, опасное и необходимое). Он амбивалентен, как и его супруга – Великая Мать. В буквальном образе отца он олицетворяет защиту для детей, которые слишком незрелы и уязвимы, чтобы соприкасаться с неизвестным. В более абстрактном смысле он является образцом родительского поведения, который усваивается в период взросления. Великий Отец берет бесконечные возможности духа, которые представляет младенец, и превращает их в нечто ограниченное, но действительное. Он – воплощение некоего образца, которому следуют все взаимодействия в обществе.

На рисунке 42[354] Великий Отец представлен как мудрый царь, как безопасность. Разумный правитель поддерживает стабильность не потому, что боится неизвестного, а потому, что новое следует возводить на прочном фундаменте. Он олицетворяет собой шаблоны приспособления, созданные героями прошлого, принятие которых в настоящем позволяет обеспечивать и контролировать безопасность. Он – дом с дверями, стены, которые укрывают, но не душат, мастер, который учит и строго спрашивает, но не настаивает на своем и не разрушает. Он – воплощение традиции, помогающей представителям одинаковых культур общаться и доверять друг другу, его непосредственная близость устраняет страх, обычно порождаемый чем-то чужим. Великий Отец как мудрый