Алиса в Стране Идей. Как жить? - Роже-Поль Друа

А кто не идет в ногу с историей, тех нужно устранить. И вот тоталитаризм коммунистов становится таким же губительным, что и тоталитаризм нацистов.

– Возражение! – перебивает Фея. – Их нельзя ставить на одну доску. Нацистская идеология вся основана на неравенстве. Она проповедует господство арийцев и подчиненную роль остальных. Коммунизм, напротив, основывается на равенстве. Он стремится всех раскрепостить, освободить род людской. Так что смешивать их никак нельзя!

– Я и не говорю, что нацизм и коммунизм ратуют за одно и то же, – отвечает Кенгуру. – Наоборот, тут ты права, идеи у них противоположные. Но я берусь утверждать, что их объединяет желание построить иное человечество и мысль, что зарождение “нового человека” происходит через насилие, разрушение существующего мира. Ради светлого будущего нужно пройти через огонь, кровь и массовые убийства. Цели заявляются как будто противоположные, твоя правда, но методы правления те же: пропаганда, муштровка, психологические манипуляции, цензура прессы, кино, радио. И следствия те же: чтобы разрушить старый мир, в ход идут концлагеря с колючей проволокой и сторожевыми вышками, куда сгоняются миллионы женщин и мужчин, которые там и гибнут. Во имя грядущего счастья. Из-за учения, объявившего себя высшей и всемогущей истиной.

Теперь Алиса лучше понимает, что именно пошатнулось в Стране Идей. Даже идеалы свободы, справедливого общества, счастья для всех обернулись диктатурой и репрессиями. Если самое горячее стремление покончить с угнетением приводит к еще худшему угнетению, как тут не отчаяться? Кажется, в мире нет смысла.

– Это называется “нигилизм”, – снова заговаривает Кенгуру, – чувство, будто ничто не стыкуется и ничего не стоит, что все причины жить смехотворны, а причин для надежд нет совсем. Слово образовано от латинского nihil, “ничто”. Нигилизм учит, что небеса пусты, а разум беспомощен. Существование лишено смысла, а наши ориентиры – пустые безделушки. Ценностей нет, полное отрицание всего, вплоть до отказа от любых идей, – это грозная разрушительная сила. И грозит она солидарности, общим перспективам, надеждам на исправление мира. Потому что лучший друг нигилизма – индивидуализм, в самой тупой его форме, то есть убеждение, что я в мире один и только мои вкусы, суждения и прихоти имеют значение, а остальное вторично.

Алису охватывает паника. Она боится, не придет ли Стране Идей конец. Все, что она видела, просто развеется?

– Разумеется, нет! – спешит заверить ее Фея. – Мы продолжим показывать тебе силу и богатство идей. Мы всячески старались, чтобы ты ими прониклась, чтобы знала об их существовании и могла рассчитывать на их помощь. Но нужно было, чтобы ты осознала и грозящую им опасность. Если о них не думать, Страна Идей может застыть, окаменеть, остекленеть навечно. И вместо оживленного края превратиться в музей, а то и в подземелье, забытую гробницу.

Глава 40. Куда подевались мудрецы?

– А как же философы, – беспокоится Алиса, – они исчезли? Или уснули? Где они среди всех этих бурь?

– Везде понемногу, – отвечает Кенгуру. – Их много, и часто они изобретательны, но в круговерти правящих миром сил их труд значит мало. Их отнесло на край, и они живут в сторонке, отщепенцами. Страна Идей разделилась на отсеки. И в них специалисты будто бы говорят только между собой, почти не контактируя с внешним миром. На каждом отсеке приклеен ярлык с каким-нибудь “измом”, указывающий, что внутри. Ты уже догадалась, в чем парадокс эпохи: ложные, поверхностные, догматичные идеи набирают власть. Они-то и привели к тоталитарным режимам, а сегодня ослабляют человечество. И наоборот – продуманные, взвешенные, разносторонние и живые идеи утрачивают влияние, даже когда их весьма творчески обновляют. Страна Идей местами разрушена и даже опустошена, но, несмотря ни на что, даже раздробленная, она бывает плодовитой, живой, кипучей.

– Можешь привести примеры? Меня это подбодрит!

– Если позволишь, предложу тебе несколько “измов”, которые ты сможешь исследовать сама.

Начнем с прагматизма. Это важная попытка возродить Страну Идей. Зародился он в конце XIX века, в США и Британии, и развивается весь XX век. Задача его в том, чтобы отмести все априорные убеждения и догмы и, держась фактов, заново обосновать идеи с опорой на конкретный опыт. “Прагма” по-гречески значит “дело, действие”. Никаких вечных идей и незыблемых истин. У прагматиков (это, например, Чарльз Сандерс Пирс, Уильям Джеймс, Джон Дьюи) нет готовой теоретической системы, истинным они считают то, что работает, подтверждается фактами – хоть в психологии, хоть в политике, хоть в образовании или этике. Они высказали много любопытных идей, как через образование и демократические институты примирить индивидуальное и общественное.

В другом отсеке ты найдешь экзистенциализм, который тоже старался обновить философию, акцентируя внимание на свободе выбора и ответственности за свою судьбу в изначально абсурдном мире. Его ключевая мысль, что “существование предшествует сущности”, говоря словами философа Жан-Поля Сартра, одного из главных его представителей.

– Охо-хо… И что это значит?

– Вот увидишь, все совсем не сложно. У предметов, вроде того стакана на столе, есть свой прообраз – до того, как их изготовят. Прежде чем они начали существовать в виде вещей, созданных по этому самому шаблону, им уже соответствовал какой-то план, предназначение, в котором и есть их “сущность”. Но с людьми все не так. Мы “заброшены” в этот мир, притом “одиноки и нам нет извинений”[29], как говорит Сартр в своей знаменитой лекции “Экзистенциализм – это гуманизм”. Человек – это существование, которое должно придумать себе смысл, назначить правила, то есть чистый лист. У нас нет заранее заданной сути. Это и называется свободой. Для сартровского экзистенциализма такая свобода абсолютна. Все создается, выбирается, строится с нуля, что одновременно захватывает и давит. Раз мы свободны во всем, то за все и отвечаем. Нет того, за что мы могли бы спрятаться и сказать, что мы не виноваты.

– Почему же? Ведь бывают разные обстоятельства, случайности, непредвиденности…

– Конечно, но все это многообразие обстоятельств никак не уменьшает нашей ответственности. Мы не в ответе за них, но за то, как с ними поступаем, – в ответе. В войне, в экономическом кризисе или в болезни, которую я подхвачу, моей вины нет, но какой я придаю им смысл, как отношусь к ним и какие в итоге принимаю решения – целиком мой выбор. Человек всегда остается в центре и каждую секунду изобретает себя.

Алисе такая мысль кажется утешительной. Она сразу видит следствия такого гуманизма: люди могут сами строить свою историю. Они не безвольные марионетки событий. Но Алиса начеку. Она знает теперь, что в Стране Идей, едва наметится какое-нибудь объяснение, тут же выстраивается противоположное. Такому гуманизму явно должен противостоять антигуманизм.