Алиса в Стране Идей. Как жить? - Роже-Поль Друа

И говорит, когда они опускаются на скамейку: – Если я правильно вас поняла, достаточно провозгласить, что Бог умер, и все изменится?

– Разумеется, нет! Я был уверен, что вы меня не поймете, однако ваше непонимание достаточно тонко, что вынуждает меня уточнить. Бог был грандиозным изобретением. Оно стало причиной многих несчастий для человечества, но принесло и огромную пользу! Оно вынудило животного человека размышлять над собой, руководить собой и превосходить себя. Заставило поступать иным образом. Когда идея Бога исчезнет, поначалу животное не будет знать, что делать! Безбожники влачат бессмысленную, жалкую, незначительную жизнь. Становятся тем, что я называю “последний человек”, такие считают себя умнее всех, но на самом деле это разочарованные глупцы, замкнувшиеся в своем куцем, тесном уголке.

– Так что тогда нужно делать?

– Начать с того, что разбить идолы, химеры, все душащие нас идеи – разбить разом, резко, одним ударом молота, без предупреждений! Бог, свобода, доброта, справедливость, равенство, демократия, прогресс, мир… Все это нужно разнести вдребезги, раздробить, растолочь в муку, как эта старая мельница поступала с зерном…

– А затем?

– Придумать новые ценности! Выковать новых людей! Скульпторов жизни, музыкантов бытия… Чем больше ты философ, тем больше ты музыкант! Уже мало идти и даже бежать – нужно плясать, понимаете, плясать! Плясать! Плясать!

Ницше вскакивает и увлекает Алису в неистовом танце, который едва не завершается в идущей вдоль поля канаве.

– Простите, я одержим… Такое со мной бывает, когда речь заходит о музыке. Убежден – без музыки жизнь была бы ошибкой!

– О! Это нужно запомнить! – говорит Алиса. – Можно, я запишу вашу последнюю фразу?

– Да, будьте так добры. Вот мой единственный ответ на вопрос “Как жить?”. Другого искать бесполезно, все уже в нем. Жить – значит жить как музыкант, то есть творить при помощи жизни, в этом мире, миг за мигом, продолжать свое тело сердцем и разумом, воплощая идеи и формы. Вот мир, отличный от прежних истин! Кому придет в голову отрицать звук? Кто скажет, что Бетховен “истиннее” Моцарта или “менее истинен”, чем Бизе? Музыка может быть солнечнее или туманнее, но это никак не связано с логической достоверностью!

– А с такими достоверностями вы как поступаете?

– Я их взрываю, мадемуазель, или обхожу стороной… Не сомнение, а несомненность есть то, что сводит с ума! На этом я желаю вам счастливого путешествия!

Ницше срывается с места так резко, что Алиса не успевает проститься. Вот он уже возле мельницы, идет широким шагом, не оглядываясь.

* * *

Брошенную Алису возвращают в ракету. Она пытается разобраться. Что же это за тип? Он ухитряется все перевернуть вверх дном, но непонятно, всерьез или нет. Постоянно меняет тон, точку, с которой смотрит. От того, что он говорит, тревожно и неловко.

Кенгуру позволяет себе уточнение. Он поясняет, что при жизни Ницше его читали единицы. Современные ему философы принимали его за поэта или литератора, а литераторы – за философа. И последние десять лет жизни дополнительно подпортили и без того дурную славу.

– Он никого больше не узнает, не может писать. Обессиленный, разбитый параличом, он лишь поигрывает иногда на фортепиано. Сестра Элизабет создает вокруг него нечто вроде музея в его честь. Она собирает рукописи, заметки, переписку. Люди приезжают в “Архивы Ницше” в Веймаре навестить угасшего гения, который не сводит пустого взгляда с кресла-каталки. В этом странном аду Элизабет ухищряется притянуть труды брата к самым радикальным политическим идеям. Будучи сторонницей антисемитизма и немецких националистов, она ретуширует его тексты так, чтобы сделать из Ницше, который уже не может ничего возразить, хрестоматийного для расистов и ксенофобов мыслителя.

Ницше и правда совсем не демократ. И действительно мечтал об авторитаризме. Но Германию он ненавидит, а антисемитов – и подавно. Воззрения у него до того сложные и неоднозначные, что споры о них никогда не стихали. Его пытались приписать к мыслителям левого толка, говоря, что он стал жертвой махинаций сестры. И наоборот, превратить во вдохновителя Гитлера и нацизма, забывая о множестве текстов, которые этому противоречат.

– И что в итоге? – спрашивает Алиса.

– Вопрос до сих пор открыт. Если тебе интересно, можешь сама взглянуть на материалы в подшивке, на аргументы каждой из сторон. Все это важно, но стоит запомнить еще кое-что. Ницше тоже меняет подход к идеям. В них скрыты чувства, переживания, страсти. У идей совсем другое, непривычное нам лицо. Они не что-то спокойное и безобидное. Их разрывают инстинкты: разрушения и выживания, завоевания и защиты. И в них бушуют исторические конфликты, властные вертикали, генетическая наследственность, уловки воображения. Идея единой, всеобщей, научной и безличной истины – чистой воды заблуждение, и сама наука – лишь современная религия. Вот что заявляет Ницше. Теперь ты понимаешь, почему он такой значимый и проблемный философ. Он мечтает всю Страну Идей поднять на воздух!

Дневник Алисы

Этот Ницше сильно меня пугает, но и завораживает. Во взгляде у него есть что-то страшное. Как будто он видит сквозь все обложки, фасады, сквозь все показное. Он так потрясает, что может и свести с ума, если не хватит стойкости. И в то же время открывает новые ракурсы, взрывая то, что было раньше очевидно. Если верить Кенгуру, с этим мыслителем, заявлявшим, что он “не человек, а динамит”, нужно обращаться с осторожностью.

Что взять за девиз?

“Не сомнение, а несомненность есть то, что сводит с ума”

(Ницше, “Ecce Homo”, 1888)[27]

Фраза обманчиво ясная. Потому что на самом деле мы не знаем, о каком именно сомнении речь и какая несомненность имеется в виду. Не сомневаться в том, что вода кипит при ста градусах, – такая уверенность никого с ума не сводила. И что два плюс два будет четыре – тоже. А вот убежденность в том, что арийская раса будет править миром или что рабочее движение построит бесклассовое общество, может вылиться в смертельно опасное помешательство. Во имя сомнения никого убивать не станешь. Но мой прежний вопрос остается: как жить, когда сомневаешься?

Глава 38. Беседа в кабинете Фрейда, Вена 1910 года

По широкой мощеной улице проезжает несколько машин, как в старом черно-белом кино без звука, где люди ходят смешной дерганой походкой. Остальной транспорт конный. Алиса как будто чувствует себя уверенней. Но только чуть-чуть, ведь она приближается к собственной эпохе, в которой не знает, как жить с тем страшным экологическим кризисом.

На душе