Екатерина Михайлова - "Я у себя одна", или Веретено Василисы

Ознакомительный фрагмент

В российских условиях любые группы, где речь идет об отношениях, чув­ствах и самопознании, — женские. De facto, по составу (если это не муж­ское отделение клиники, не класс в продвинутом экспериментальном ли­цее, не часть какой-нибудь учебной программы). Набирая группу "для всех желающих", можно знать наверняка: "этого" — толком не представ­ляя, что и как будет происходить, не вполне даже отдавая себе отчет в своих мотивах — желают преимущественно женщины. Как правило, обра­зованные. Как правило, довольно успешные в традиционном смысле сло­ва: "при работе, при детях". Цветущего возраста — старше двадцати пяти и где-то до сорока с хвостиком. Общительные, симпатичные, разные. При­носящие с собой на психологический тренинг коробку сока и какие-ни­будь орешки и предлагающие "сократить обед на полчаса", потому что "когда еще вырвемся".

И хотя каноны групповой работы требуют смешанного состава — ведь группа, по идее, должна моделировать жизненные ситуации и отноше­ния, — в реальности на объявления про "Дороги, которые мы выбираем" и "Семейные роли и семейные сценарии", про "Вкус к жизни" и "Тренинг уверенности в себе" откликаются все равно преимущественно женщины. Их в пять, семь, десять раз больше, чем нетипичных мужчин, заинтересо­вавшихся "всей этой психологией". И, честно говоря, "нетипичность" обычно этим не исчерпывается. Видимо, для того чтобы нарушить тради­цию в отношении "немужественной" тематики, нужно действительно быть в чем-то необычным человеком: либо одиноким и самопогруженным иска­телем истины, либо "отвязанным" эксцентричным собирателем всякого рода необычных занятий, либо сильно страдающим человеком, не решаю­щимся непосредственно обратиться за психотерапевтической помощью (эти никогда не говорят о проблеме в группе, подходят в перерывах). Но согласитесь, если мужчин на двухдневном тренинге двое из четырнадцати участников... кто угодно покажется "необычным" и почувствует себя не на своем месте. Им и правда неуютно: неизвестно куда попали, ожидают от них не пойми чего, а когда они пытаются все же высказывать какую-то "свою правду", это встречается почтительным повышенным вниманием — и явно недостаточной поддержкой, уклончивыми высказываниями, отве­денными взглядами. Невозможно же оправдать завышенные и противоре­чивые ожидания, служить мишенью для выражения всех претензий, обид, разочарований в мифической патриархальной фигуре — и при этом еще и нормально себя чувствовать!

Со стороны это немного похоже на родительское собрание — когда на чу­дом забредших туда двоих-троих пап смотрят как на "почтивших присут­ствием", все равно чужих и не до конца понимающих, что к чему. Снизу, свысока и издали одновременно, если такое возможно.

Но на родительском собрании можно просто "отметиться", а в группе необ­ходима атмосфера доверия, открытости и, как минимум, равенства участни­ков... Одна милая дама, бывавшая и на женских, и на смешанных группах, так ответила на мой вопрос о том, как она воспринимает их различия: "Ну как же, там всегда думаешь, как сядешь, что скажешь..." Простота этого комментария обманчива. Сесть следует красиво, напоказ, "сказать" непре­менно умное и отредактированное, и вовсе не из личного интереса к при­сутствующим на занятии мужчинам — просто так правильно. Мужской фи­гуре, роли в женском восприятии часто приписываются оценочные, "экс­пертные" функции. Реальные мужчины в группе могут не давать никаких оснований полагать, что они склонны осуждать или контролировать. Кар­тина мира, в которой любой — любой! — мужчина становится значимым источником оценки и критики, тем, "кто выставляет баллы" за привлека­тельность, ум, оригинальность, существует в женском сознании как бы сама по себе. Что поделаешь, на то есть исторические и культурные причи­ны, и, пожалуй, "наше наследие" потяжелее американского (уж не говоря о том, что его просто больше). Больше — и разного.

ДАН ПРИКАЗ: ЕМУ НА ЗАПАД, ЕЙ — В ДРУГУЮ СТОРОНУ...

"Позор тому, кто полагает, что у женщин нет души. У них есть что-то вроде души, как у животных и цве­тов". [...] Ошибочно считалось, что так постановили на Вселенском Соборе в Никее в 325 г.

Анн Анселин Шутценбергер.

Синдром предков

Очень неоднозначно это самое наследие. Опять-таки история Василисы... В ней ведь и мужчин, считай, нет: любящий папа оставляет дочь на ненави­дящих ее баб и уезжает заниматься "Настоящим Делом". Царь (впослед­ствии муж) проявляет интерес к героине как к умелице, соткавшей немыс­лимой тонкости полотно. Когда через "доверенное лицо" она получает за­каз на шитье из этого полотна царских сорочек, любопытна реакция: "Я знала, — говорит ей Василиса, — что эта работа моих рук не минует". Где, спрашивается, ликование по поводу хотя бы удачного устройства дел? Где хоть на медный грошик интереса к "царскому интересу"?

Героини традиционных наших сказок вообще не кажутся трепещущими пе­ред "фигурой мужской власти". Многие из них активны, мудры, сами при­нимают решения, а часто видят дальше и проницательней героя. Царевна Лягушка это вам не Бедная Лиза из профессиональной (между прочим, мужской) литературы. Кстати, в человеческом воплощении "лягушонка в коробчонке" — тоже Василиса, и тоже Премудрая или Прекрасная. Кро­шечка Хаврошечка, конечно, жертва... но уж больно неистребимая... В от­ношении Марьи Моревны комментарии вообще излишни.

Все это напоминает нам — не в качестве серьезного научного пассажа, а так, по ассоциации — о некоторых занятных моментах. О том, например, что почти до времени Ивана Васильевича Грозного женщины у нас имели больше гражданских свобод, чем в Европе: девушку, например, нельзя было насильно выдать замуж. Или о том, что в Новгородской республике вдова, воспитывающая сына, именовалась "матерой" и обладала практичес­ки равными с мужчинами правами. А уж совсем в давние (но не незапа­мятные) времена почтенные наши предки могли зваться Людмиловичами и Светлановичами, и тогда это не было "отчеством". Как будто картинка ве­кового угнетения верна... но не полна. Не так все просто. И даже описан­ная Пушкиным шокирующая практика браков между, прямо скажем, малы­ми детьми, — когда по первости жены колошматили мужей, а уж потом, как положено, наоборот, — это тоже не вполне домостроевская практика. Так и тянется двухголосный распев: с одной стороны, "станет бить тебя муж-привередник и свекровь в три погибели гнуть", а с другой — "есть женщины в русских селеньях"... "в горящую избу войдет".

На протяжении последних поколений нашим женщинам случалось и вое­вать, и кормить семью, и прыгать с парашютом в тайгу — в общем, "а кони все скачут и скачут, а избы горят и горят".

Есть, однако, в этом нескончаемом героическом эпосе одна существенная деталь: не сами они это выбирали, не сами затеяли. Возможно, в двадцатые годы некая эйфория свеженького равноправия еще озаряла улыбки физ­культурниц... Однако не всех, не всех... Эмансипированная "новая женщи­на" сама не заметила, как зашагала строем туда, куда ее направили — на тот участок трудового фронта, куда ее выгоднее было бросить. Кто шагал с верой, кто без, — но шагали. Хорошо еще, если на ходу удавалось получить образование и родить. Впереди, как мы знаем, было отнюдь не "светлое бу­дущее", сколько бы ткацких станков она ни обслужила, — впереди был Большой террор и Великая отечественная война.

Если выдастся возможность, обязательно посмотрите на плакат военного времени из альбома "Женщины в русском плакате" серии "Золотая коллек­ция". Стоит она, суровая, на первом плане, в каком-то по брови повязанном платке и брезентовых рукавицах, рядом — ящики под снаряды, на дальнем плане колоннами уходят за край изображения мужчины. Куда — понятно, и что навсегда — тоже понятно. Текст, громадными буквами: "Заменим!". И — "строчит пулеметчик за синий платочек, что был на плечах дорогих". Плечи оказались несгибаемыми, женщины — почти всемогущими.

Военная лирика дает удивительные примеры магического мышления. Ког­да "уходили комсомольцы на гражданскую войну" и девушка ему желает, ни много ни мало, "если смерти, то мгновенной, если раны — небольшой".

И когда "ты меня ждешь и у детской кроватки не спишь, и поэтому, знаю, со мной ничего не случится", и "как я выжил, будем знать только мы с то­бой" — далее по тексту. Тексту, десятилетиями воспроизводившемуся как заклинание, хотя война давно закончилась: на школьных конкурсах чте­цов, на концертах — где угодно. Мужественный Симонов с трубкой озву­чил самую что ни на есть первобытную фантазию о женском всемогуще­стве: "она" может уберечь — или нет! — только одной силой чувства и мысли. Отголоски докатились до шестидесятых: "Я люблю вас нежно и жа­леюще, но на вас завидуя смотрю: лучшие мужчины — это женщины, это я вам точно говорю". Или "за то, что ты во всем передовая, что на земле дав­но матриархат" — рифмуется с "хохотать" и "такая мука — непередавае­мо".