Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

можно рассказать по этому поводу. Проживая в заполярном поселке Харп, ставшем благодаря определенным событиям культовым местом гораздо позже того, как я оттуда уехал, я видел полярную ночь и заснеженную местность девять месяцев в году с самого детства. И еще я видел множество беспробудно пьющих отцов моих одноклассников, которые после работы на заводе или охранниками той самой колонии строгого режима коротали досуг перед телевизором в компании друг друга и горячительных напитков. Северные регионы казались привилегированными из-за надбавки к зарплате в позднем СССР, но в итоге стали умирающими после краха былого порядка вещей и прихода рыночной экономики. Вечная мерзлота суровых реалий усиливала депрессивный фон и, казалось, создавала все для того, чтобы просто по-тихому сходить с ума под звучание песни «Молчат дома»[289]. Тогда, не зная еще ничего о французском экзистенциализме и гнетущем чувстве абсурдности в духе Альбера Камю, я находился в атмосфере только этого чувства 24 часа в сутки, 7 дней в неделю и 365 дней в году. Однако каким-то причудливым образом моя жизнь пошла иначе. Комбинация личного стремления, обстоятельств, происков высшей силы и интересных событий вывела меня из этой трясины безнадежности. Путь был извилистым и тернистым, бесспорно исполненным самых разных экспериментов над собой и попыток нащупать ту форму жизни, которая была бы мне близка. Мне потребовалось много лет, чтобы найти какие-то интерпретации и способы отношения с собой и близкими людьми, в которых бы начало возникать ощущение того, что теперь можно назвать достаточно хорошей жизнью. Двигаясь в этих вопрошаниях с университетского периода, я задавался вопросом, как мне самому стать субъектом заботы о себе и как именно изнутри такой реальности, не убегая в эскапизм и разные формы зависимости, возможно осваивать способы жить, которые позволили бы действовать с опорой на внутреннюю честность и желание не заниматься самопринуждением в принятии тех или иных решений в процессе повседневной жизни. Можно было бы абстрагироваться от этого выхода в автофикшен-сторителлинг, дабы избежать укоризненного взгляда, что использую запрещенный прием в духе «ну вот, смотрите, у меня кое-что получилось», вместо того чтобы привести аргументы и доказательства того, что есть какие-то философские практики в духе неостоицизма или чего-то подобного, которые снарядят нас всех мудрыми гайдами для того, чтобы эту самую достаточно хорошую жизнь жить. И жить припеваючи. Но никаких гайдов не будет.

Субъект заботы о себе принимает простую истину, что волшебного рецепта нет и жизнь – это творческий эксперимент по освоению интерпретативного суверенитета с последующим отстаиванием его на протяжении всего существования до последней развязки экзистенциальной драмы. Перебирая различные практики самопомощи, обращаясь то к психотерапии, то к магической духовности, то к чтению философских текстов, то отказываясь от всего и уходя в лес, то возвращаясь из него и летя на всех парусах к достижению успешного успеха, человек неизбежно обречен на то, чтобы решать единственный вопрос: как мне жить эту жизнь именно в этих обстоятельствах? Отдаст ли он все на аутсорсинг мудрых коучей и тарологов или же наберется мужественной решимости и будет двигаться на ощупь, позволяя игре собственного воображения подбрасывать варианты для новых экспериментов по релокации, смене работы, расставаниям и встречам с людьми, очередной переоценке ценностей и готовности быть в не-алиби в бытии, совершая очередной поступок, – все это и многое другое позволяет хотя бы попытаться двинуться в направлении достаточно хорошей жизни и отказаться от тех форм насилия над собой, которыми прошита рациональность, вынуждающая нас снова и снова быть эксплуататорами самих себя ради воплощения иллюзий, заранее не сулящих нам ничего такого, на что стоило бы тратить драгоценное время жизни.

§ 37. Духовный поиск в эпоху расцвета магического мышления

Диспозитив спиритуализма, подобно горе-врачу с листом подорожника для сильно кровоточащей раны нигилизма, пытается наспех решить проблему духовного голода и страха перед неизвестностью, наполняющего уже не тревогой, а ужасом современного человека, который потерял чувство дома в мире с украденным будущим. Расцвет постсекулярной духовности – на фоне экзистенциальной растерянности несущего бремя жизни наугад современного индивида – отражает реальное положение дел, в котором научный нарратив и достижения технического прогресса никак не отменяют духовных исканий, находящих отражение в самых причудливых формах и запросах к ChatGPT. Традиционные религии наряду с новой духовностью «денежных чакр и потоков» захватывают воображение вместе с возрождением древних магических практик вокруг раскладов карт, инициаций с измененными состояниями сознания, ретритами и медитациями. Все это многообразие пытается дать беспокойному современнику набор решений и одновременно предложить альтернативные психотерапии и «жизни по науке» способы самоуспокоения, погружающие тревожный разум в сон, не рождающий чудовищ.

Я называю этот расцвет новой постсекулярной духовности вместе с той игрой воображения, которую «Тиккун» обозначили как «волшебство спектакля», капиталистическим идеализмом. В этом идеализме многообразие продающих утопических нарративов предлагает фантастические сценарии развития персонального и коллективного будущего, то пугая, то обнадеживая растерянного держателя смартфона. В этом дивном новом мире можно слышать голоса Вселенной и рынка, набирать команду сотрудников с опорой на астрологические прогнозы и карты Таро, а также верить в возможность создания бирюзовых компаний в условиях тотальной самоэксплуатации и выгорающих в усталости от неопределенности новых супергероев.

Нарастающая иррациональность происходящего вынуждает искать новые формы и практики заботы о себе в «эпоху смуты»[290]. Субъект заботы обращается к практикам духовности в том смысле, как их понимал Мишель Фуко, комментируя тексты стоиков и других античных мыслителей[291]. Среди современной психотерапии юнгианская аналитическая психология наряду с уже упомянутыми самыми разными формами духовности, от традиционных религий до индивидуалистической духовности в духе практик осознанности и утренней йоги, говорит о категорическом несогласии с научно-технической рациональностью и как минимум неготовности современного человека ограничиться сугубо материалистическим словарем для построения персональной герменевтики и дальнейшего существования в согласии с нею.

Субъект заботы в процессе духовного поиска задается предельными вопросами о выборе ценностной аксиоматики собственного существования. Будет ли выбор ограничен научно-материалистической картиной мира и верованиями в духе Роберта Сапольски, или человеку захочется вернуться к корням и преисполниться познанием духовных скреп традиционных религий – неважно, так как это не отменяет самой экстраординарности ситуации не-алиби в бытии. Присвоение персональной герменевтики начинается с экзистенциальной заброшенности в эпоху кризиса легитимации любых форм знания и неизбежного принятия положения: всякая интерпретация верна, и всякая интерпретация ошибочна. Выбор любого словаря, каким бы внутренне обоснованным и единственно правильным он ни казался, оказывается лишь одним из множества микронарративов, независимо от древности имеющихся за каждым из них традиций или оригинальности того или иного учения. Хотите