Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев
Непрерывное обучение с использованием метода кейсов и возможность за секунду получить краткое содержание любого информационного источника от нейросетей буквально испепеляют работу воображения и абстрактного мышления. Бесконечная генерация трендов, образов и других атрибутов проектирования потребительского опыта устраняет субъекта, представляющего собственную жизнь без опоры на имеющиеся предложения на рынке. Селф-дизайн начинается именно с эмансипации способности мечтать и готовности к реализации заботы о себе.
Несмотря на пестование всего аутентичного и уникального в обществе сингулярностей, реальность «не-алиби в бытии»[285] и способность быть «учеником неожиданностей»[286] оказываются под большим вопросом. События жизни и готовность к привнесению изменений в собственное существование побуждают субъекта заботы о себе к развитию творческого воображения. Ролло Мэй в книге «Мужество творить» говорит о специфической творческой тревоге, сопровождающей ученого или художника накануне нового открытия. Это не тревога, поражающая страхом и желанием укрыться во внутреннем психическом убежище, но скорее заинтересованное ощущение предвкушения нового опыта, формирование которого начинается в игре воображения, где виртуальное встречается с актуальным и наполняет ощущением того, что нечто иное может быть реализовано как опыт, форма жизни.
Персональный селф-дизайн начинается с освоения субъектом заботы о себе собственного воображения, способности мыслить и представлять вещи иначе, нежели это предлагает делать главенствующая идеология психополитического управления, пакуя себя в субъекта достижения, практикующего неолиберальный селф-менеджмент. Освоение означает процесс возвращения субъекту заботы права мечтать и проектировать цели с опорой на собственное чувство вкуса и способность творчески воплощать замыслы без необходимости быть тем, кто следует трендам и стремится наращивать достижения.
Высвобождение от диктатуры диспозитива креативности разрывает связь между творчеством и превращением своей жизни в экономическое предприятие по лекалам креативной экономики. Субъект заботы о себе проявляет творческое воображение, когда проживает собственное время жизни с прицелом на то, как из текущего настоящего оказаться в желанном будущем, придерживаясь ориентации не на количество достижений, а на качество достаточно хорошей жизни. Дезориентированный индивид, несущий бремя жизни наугад, обретает решимость присвоить себе интерпретативный суверенитет и, представляя свою жизнь самостоятельно, трезво оценивает риски и ресурсы для реализации того или иного плана, задачи или творческого замысла.
Проектирование потребительского опыта генерирует мнимую новизну опыта, лишая при этом прерывания очарованности спектаклем, которая позволяет произвести переоценку ценностей с последующим переосмыслением того, куда и зачем движется человек, занимающий позицию субъекта заботы, вопреки инерции производства субъекта достижений. Воображение, связанное со способностью мечтать и воспринимать перспективу возможного иного будущего, оказывается в конфронтации с тем, как волшебство спектакля порабощает внутреннюю жизнь:
Новые средства коммуникации едва ли окрыляют фантазию. Их высокая информационная насыщенность, прежде всего визуальная, скорее подавляет ее. Сверхвидимость не способствует силе воображения[287].
В пространстве психотерапевтического сеттинга, в особенности в длительной психоаналитической терапии, фантазия оказывается одним из важнейших процессов, ведущих за собой не только поток свободных ассоциаций, но и содействующего трансформации опыта. Представить что-то иначе – значит подвергнуть радикальному пересмотру сами основания того, как именно человек живет. В состоянии глубокого самоотчуждения, начиная только-только приходить в себя после длительного транса под воздействием непрерывного сториселлинга, субъект, приватизирующий свою частную жизнь на глубоком экзистенциальном уровне, нуждается в плодотворной скуке, изнутри которой наконец начнет пробуждаться воображение, готовое представить иную жизнь. Персональная герменевтика требует творческого отказа от усвоенных траекторий субъективации в самопринуждении к жизни в образе предпринимателя самого себя, реализующего жизнь как экономическое предприятие. Это подрыв основ такого мировоззрения, в котором череда психополитических диспозитивов закладывает основу нормализации повседневных практик самоэксплуатации. Выход из этой жестокой игры с самим собой оказывается творческим уже по факту нужды в радикальной переоценке ценностей и закладывания фундамента для новой формы жизни.
Субъект заботы о себе открывает способность мечтать, не стремясь конвертировать наброски для нового искусства существования в цели и KPI для тех пунктов из to do list, к которым благосклонно относится субъект достижений, усвоивший практики самопринуждения в качестве единственного возможного сценария построения отношений с собой. Иначе представить себе жизнь – значит открыть пространство для спонтанной игры воображения по ту сторону нужды быть менеджером своих чувств и предпринимателем самого себя. В этой игре открывается поле новых возможностей для того, чтобы жить иначе, выводя шаг за шагом себя из состояния работы на внутреннем заводе за когнитивным станком в качестве непрерывно обучающегося mind worker и того антикризисного управляющего, который в бушующем море текучей современности озадачен лишь сокращением издержек и рисков ради якобы возможного успеха и счастья с опорой на наставления амбассадоров спектакля. В этой круговерти искаженных представлений о себе и реалиях окружающей действительности, пытаясь уследить за трендами, быть гибким, опираться на себя и стремиться к проявленности, ускользает всякий шанс на поступательное движение в направлении той формы заботы о себе, которая может привести к достаточно хорошей жизни.
«Но что есть возможность для достаточно хорошей жизни?» – спросит читатель, изрядно уставший от метафизических блужданий в прояснении словаря вокруг категорий возможного, виртуального, реального, актуального, иллюзорного, реализуемого. Это вполне уместный вопрос. Когда мы смотрим на героя фильма «Идеальные дни» и мысленно сравниваем его с курьером или таксистом из российской глубинки, мы с трудом можем представить благостную картину человека за рулем автомобиля с блаженным лицом прекария-должника, у которого ипотека, такая же уставшая от жизни, как и он, жена, дети школьного возраста и безнадега на завтрак, обед и ужин. Ему намекают, что надо быть бедным и грустным, а счастье и тихая радость от созерцания солнечных лучей в листве деревьев или от прослушивания винтажной музыки на кассетном магнитофоне в автомобиле – удел всех этих нескрепоносных мещан из холеной «Гейропы» или других развитых стран, забывших о том, что человек рожден для страдания и бесконечной ночи[288]. Что может быть достаточно хорошей жизнью в этом царстве мрака и алкогольной депрессии? И о какой счастливой эйфории и райских островах в чарах спектакля может идти речь? Вопросы риторические, но, возможно, и нет.
Может прозвучать как история успеха, но нет. Это просто история, одна из многих других, которые
