Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

ли Клод Бернар материалистом или виталистом, нередко задается в ходе полемики, которую ведут между собой атеистически настроенная и религиозная общественность относительно вероисповедания этого ученого [12]. Представляется, что внимательное чтение Лекций о жизненных явлениях предлагает внятный ответ. Клод Бернар даже не допускает, что существует химическое различие между органикой и минералами: «Лабораторная химия и химическая динамика жизни подчиняются одним и тем же законам» [10, I, 224]. Это равносильно утверждению о том, что раз научный анализ и лабораторные методы позволяют опознавать и воспроизводить определенные минеральные виды, они же могут опознавать и воспроизводить в лабораторных условиях продукты жизненного синтеза. Однако это означает лишь однородность живой и неживой материи; при этом, отвергая механицизм, Клод Бернар утверждает своеобразие живой формы и ее функций: «Хотя жизненные явления находятся под влиянием физико-химических условий, нельзя объяснить, как последние сгруппировались и обрели гармонию в том порядке и последовательности, какие мы наблюдаем на примере живых существ» [10, II, 218]. В другом месте это выражено еще яснее: «Вместе с Лавуазье мы полагаем, что живые существа подчиняются общим законам природы, тогда как последние проявляются в виде физических и химических явлений. Однако, в отличие от физиков и химиков, мы не усматриваем витальное в мире неживой материи, а, напротив, публично признаем, что, хотя результат действия этих законов будет тождественным, путь к нему будет приобретать частное выражение. Ни одно химическое явление не осуществляется в теле так же, как вне него» [Ibid.]. Цитата Бернара могла бы послужить эпиграфом к работе Жака Дюкло о Физико-химическом анализе жизненных функций. Согласно Дюкло, чья дистанция относительно спиритуализма явно просматривается в этом тексте, ни одна внутриклеточная химическая реакция не может быть представлена уравнением, полученным в результате экспериментальной деятельности in vitro: «В момент, когда тело становится представимым с помощью наших символов, живая материя начинает рассматривать его как врага, которого необходимо упразднить и нейтрализовать. <..> Человек создал химию, которая получает разработку на основе естественной химии, но не совпадает с ней» [36].

Так или иначе очевидно, что признание непрерывности между явлениями не означает для Бернара непризнание их своеобразия. Можем ли мы сказать – по аналогии с тем, что он говорит по поводу неживой («грубой») и живой материи, – что, хотя существует только одна физиология, не следует искать патологические явления в физиологических? Пусть первые в конечном счете тождественны вторым, но нам следует учитывать, что патологические процессы имеют свой собственный способ выражения и механизм осуществления. Существует ли хоть одно явление, которое в больном организме протекает так же, как в здоровом? И с какой целью безоговорочно утверждается тождество болезни и здоровья, хотя подобный жест не совершается в отношении жизни и смерти, с которых мы и калькируем отношение между здоровьем и болезнью?

* * *

В отличие от Бруссе и Конта, Бернар подкрепляет общий принцип патологии верифицируемыми аргументами, строгим соблюдением правил проведения экспериментов и, в частности, методами, позволяющими выразить ряд физиологических понятий в виде количественных величин. Гликогенез, гликемия, гликозурия, метаболизм, гипертермия – не качественные понятия, а обобщение результатов измерений. Теперь мы точно понимаем, что имеем в виду, когда утверждаем, что болезнь – чрезмерное или ослабленное проявление нормальной функции. Или по меньшей мере появляется способ узнать, что подразумевается под этим утверждением, ведь, несмотря на неоспоримое логическое развитие своей теории, Бернар так и не сумел полностью устранить все ее двусмысленности.

Прежде всего следует отметить, что при определении патологических явлений у Клода Бернара имеет место тайный альянс количественных и качественных понятий, что было также характерно для Биша, Бруссе и Конта. Патологическое состояние то оказывается «нарушением в работе нормального механизма, которое заключается в определенном количественном изменении, другими словами, усилении [exagération] или затухании нормального явления» [9, 360], то «чрезмерностью [exagération], диспропорциональностью или дисгармонией нормального явления» [8, 391]. Разве может не броситься в глаза, что один и тот же термин имеет явный количественный смысл в рамках первого определения и скорее качественный смысл – во втором? Полагает ли Клод Бернар, что упразднил все качественные коннотации термина «патологическое» посредством таких понятий, как «рас-стройство» [dé-rangement], дис-пропорция [dis-proportion], дис-гармония [dés-harmonie]?

Разумеется, эта двусмысленность понятия «патология» поучительна: она демонстрирует, как проблема продолжает существовать в рамках того решения, которое было предложено для нее. Эта проблема формулируется следующим образом: соотносимо ли понятие болезни с объективной реальностью, которую можно познать с помощью количественного научного подхода? Когда живое существо проводит ценностное различие между нормальным и патологическим состоянием, то следует ли ученому обоснованно отрицать это различие, рассматривая его в качестве обыкновенной иллюзии? Если такое устранение качественного контраста между этими состояниями теоретически возможно, то ясно, что оно легитимно. В противном случае вопрос о легитимности такой операции излишен.

Ранее можно было заметить, что Клод Бернар синонимично использует два выражения: количественное изменение и различие по степени. Таким образом, у него есть два понятия: однородность и непрерывность. Первое лишь подразумевается, тогда как второе проговаривается в явном виде. Однако эти на первый взгляд синонимичные понятия подразумевают разные логические следствия. Когда утверждается однородность двух объектов, я должен установить как минимум природу одного из них или общее, составляющее их природу. Если же утверждается непрерывность, я могу разве что расположить между двумя крайностями все наличествующие у меня промежуточные звенья, задающие интервалы, с помощью которых и сокращается дистанция между двумя этими крайностями. Некоторые авторы используют положение о непрерывности между здоровьем и болезнью как предлог, чтобы отказаться от определения одного или другого [13]. Не существует, говорят они, полностью нормального состояния или совершенного здоровья. Что значит: все люди больны. Мольер и Жюль Ромен шутливо показали, что за ятрократия могла бы заниматься обоснованием такого утверждения. Но из этого можно сделать и прямо противоположный вывод: не существует больных, – и это не менее абсурдно. Возникает вопрос, осознают ли врачи, что, утверждая несуществование совершенного, или идеального, здоровья [santé parfaite], они просто-напросто воспроизводят проблему существования совершенного существа и делают ход, напоминающий онтологический аргумент.

Долгое время мы стремились понять, можно ли доказать существование совершенного существа, исходя из его совершенства: обладая всеми совершенствами, такое существо должно обладать и существованием. Ситуация аналогична, когда мы размышляем о действительном существовании идеального здоровья. Задаваясь подобным вопросом, мы ведем себя так, как если бы оно не было нормативным понятием или идеальным типом. Строго говоря, нормы не существует, ведь ее роль – обесценить существование и создать возможность его корректировки. Сказать, что идеального здоровья не существует, – значит заявить, что сущность или вещь, соответствующая этому понятию, не существует, а само оно является нормой, функция