Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский
Хотя и Битов, видимо, ощущает внутреннюю противоречивость этого поля – начиная с непростых отношений, в которых находятся предлагаемые пространственный и временной локусы. «Все мы, питерские, такие – не шестидесятники. Шестидесятники мы разве потому, что нам за шестьдесят, что дети наши родились в шестидесятые, что мы с шестидесятой параллели». Но – что такое шестидесятничество? Если исключительно голубоглазая аудитория Лужников вкупе со своими кумирами – то кто вообще из сколько-нибудь сложных и глубоких писателей (и из сложных и глубоких людей) шестидесятник? Тогда и многие из тех, кому аплодировали эти отроки и отроковицы, окажутся вне поколения, вне зоны действия термина – Ахмадулина, которую Битов в своей статье тоже поминает, почти наверняка. Но возможно (и, на мой взгляд, продуктивно) более широкое понимание, при котором в зону «шестидесятничества» бесспорно попадают и Битов, и Кушнер, и Соснора, и Рейн, и – в той мере, в какой поэт такого ранга вообще может быть отнесен к определенному поколению, – Бродский.
Шестидесятничество в этом широком смысле – это (среди прочего) жадность к новооткрытой (после десятилетий голодного пайка) «мировой культуре». «Вот день, когда Вольф дает мне „Столбцы“; вот день, когда я слышу от него слово „Набоков“; вот день, когда он мне показывает четыре тома Пруста» (Битов). Другой, зафиксированный у Довлатова анекдот – о том, как молодой Вольф призывает друзей «не говорить с женщинами о Кафке» – а сам не может говорить ни о чем другом. Да, и Набоков, и Пруст, и Кафка, и джаз, и поп-арт, и «Мандельштам, и Джотто были дороже ежедневного хлеба и еженощного объятия» (Бродский). Только ведь и хлеб этот (вдоволь поданный, хорошо испеченный), и объятие это (не на барачных нарах) – по ним тоже изголодались. До них тоже это поколение было жадно и лакомо.
Для шестидесятников жизнь и культура были одним целым. Следующие поколения пытались разобраться и определиться в их взаимном противостоянии. Либеральные шестидесятники не любили, скажем, всего лишь советскую власть, тогда как нам, их детям, хотелось блевать не от власти – от советского воздуха, проникавшего, казалось, во все (хлеб, водку, секс) и мешавшего этим всем наслаждаться. А когда границы открылись, самые чуткие из нас поняли, что некоторые миазмы, казавшиеся нам привилегией этой страны и этой социальной системы, распылены повсеместно. Что они, увы, входят в запах жизни. У людей 1960-х не было брезгливости к запаху жизни.
Понимаю, что все эти контраверзы надуманны, потому что «мы» здесь не значит заведомо ничего, кроме меня и нескольких друзей моей юности; но те люди поколения 1980-х, с которыми Вольфу доводилось систематически общаться, это как раз «несколько друзей моей юности», поэты группы «Камера хранения», собственно, и «открывшие» во второй половине шумно кончавшегося десятилетия в успешном детском писателе – высокого и трагического лирика.
Впрочем, вернемся к предисловию. Битов начинает с «поколения» и «плеяды» – он прав. Вольф – редчайший случай, когда о большом поэте можно и должно начинать разговор именно в таком контексте – чтобы закончить в совершенно ином. Потому что редко у кого из поэтов, родившихся в 1935 году, чуть раньше или чуть позже, так отчетливо выражены отмеченные выше черты – и который при этом настолько чужд был бы всем прочим – высоким и не очень, импонирующим и раздражающим – аспектам шестидесятничества.
Вот одно стихотворение – не лучшее, не самое характерное у Вольфа, – но очень выпукло показывающее, в чем поэт совпадает с породившей его эстетической средой, а чем радикально и непоправимо от нее отличается.
Влюбиться в бармена! —
О, этот сладкий ад.
Всегда боржоми, кофе, оранжад
Найдутся для писюшки молодой
И джин, не потревоженный водой.
Это мог бы написать и, например, Евгений Рейн. Или менее известный, но не менее одаренный и характерный Вячеслав Лейкин. Может быть, у Рейна или у Лейкина все это прозвучало бы еще более звучно, хотя менее нежно. Не знаю, пришла бы кому-нибудь из них в голову эта очаровательная писюшка.
Влюбиться в повара! —
Хинкали каждый день,
Где эвкалипт отбрасывает тень.
На скатерти – сациви с хванчкарой
И хачапури с красною икрой.
Обратите внимание на эту курортную роскошь Советской империи времен упадка, на это сочетание дренированной импортными эвкалиптами Мингрелии с сибирской красной икрой.
В киномеханика!
Феллини и Виго.
Гортанный крик: «Что хочешь, Валико?!»
«Забриски пойнт!» —
И в лоно рук твоих
Ложится чек размером на двоих.
Кино как калитка в «нездешнюю жизнь»; «Забриски пойнт», гимн 1968 году, – как символ буржуазного соблазна. (Еще характернее для Вольфа – и для эпохи! – джазовые мотивы; количество джазовых музыкантов, упоминаемых в его стихах, может сравниться только с количеством насекомых.)
Влюбиться в запонку —
И не принять узор,
Ночами плакать, осознав позор,
И мраморного камня пустота
Отыщет воспаленные уста.
А вот это уже выпадает из «исторического контекста». Здесь начинается нечто гораздо более интересное – собственно поэт Сергей Вольф. Потому что ни один из поэтов его поколения, плеяды, формации (да и из следующих) не смог бы написать трагические стихи о любви человека к запонке.
Культура модернизма началась с сомнения в антропоцентрической картине мира. Первым настоящим поэтом XX века в России был Анненский, которому была «обида куклы обиды людской жалчей», у которого были свои отношения со стальной цикадой часов и маниаком-маятником. Тридцать лет спустя другой поэт написал – «Есть у меня претензия, что я не ковер, не гортензия»; а его друг воспевал трагические страсти мух, тараканов, карасей. Мандельштам, пытавшийся отстоять «место человека во вселенной» перед напором безличной стихии, не любил обэриутов за их «антигуманизм». Но и для них, как для Мандельштама, для Анненского, крушение владычества человеческого сознания и человеческой персоны в мире было трагично. «Лежит в столовой на столе труп мира в виде крем-брюле». В лучшем случае на разрушение прежней иерархии можно было ответить искусственным созданием новой – утопическим (принудительным) вочеловечиванием всего тварного мира, которое вдохновляло Заболоцкого.
Но Вольф, как Леонид Аронзон (и как больше никто, по крайней мере в их поколении), увидел в поэтике обэриутов возможности
