Георгий Гачев - Русский Эрос "Роман" Мысли с Жизнью

Бисексуальность бога

13. III.67. Бог — это мое желание (воля), чтоб он (Ты) был

Когда я произношу — я, неверующий по воспитанию, но именно эти слова: «Господи, помилуй!» — то как выдох черни, и мне становится легче и яснее — вот он в этом акте Бог и есть. Когда я это произношу и хочу, чтобы кто-то (что-то) принял(о) на себя мою тяжесть (или радость — от ее избытка тоже), — в этот миг все силы моего существа сходятся в точку, в фокус, как луч, и в кванте, вспышке (озарения и просветления) я произвожу Бога

Но это мужской подход и истолкование акта молитвы. Женское же будет: Он мне ниспосылает благодать, как семя и дождь в женщину-землю, и я восприемлю. Бог как волевой акт — от мужчины евангелие. Бог как благодать — благовещение от женщины. Из четырех евангелий самое мужское — от Иоанна (где о Боге-Слове): возвышенное, светлое, с малостью страданий. Самое женское — от Матфея, где страсти, ужасы, страдания (пронзания), муки, крови, казни-сладострастнейшее, смертельное соитие: казнь вселенского фалла-Бога совершается. Потому Христос — девственник (не разменян на единичные совокупления), что он всеобщий жених, который грядет: нисходит и пронзает каждую. Как девственник он — не размелочившийся, но твердый и острый, как луч, и мужское в нем не сконцентрировано в члене (в точке), но весь он стройный, заостренный. А если Блок, Розанов и др. воспринимали Христа как женственный образ (Блок о явлении Христа в конце «Двенадцати»: «Но я иногда сам ненавижу этот женственный призрак»), то это — мужское восприятие Христа. Женщина же при мысли о нем истаивает от мужского проницания в нее. Как страстно Мария Магдалина омывает ноги его мирром и отирает власами обвиваясь своею влажностью вокруг него! В то же время он — дитя: при рождении и снятии с креста — беспомощный, которого женщина должна упокоить на груди, на лоне своем. Так что в Христе — универсальная сексуальность: воистину «Се — Человек)» (а не тот или иной пол-половинка). Таков целостный Адам, первый Адам. Недаром Христос — Сын единственный, как и первый Человек — Адам

Русские страстотерпцы — Аввакум, Лев Толстой… Толстой соединил — сопряг своей жизнью Ветхий и Новый завет (типичное для России стяжение стадий, в ее «ускоренном» развитии): он — библейский патриарх в Ясной поляне с 12 детьми. И он же казнит заповедь «Плодитесь и размножайтесь!» («Крейцерова соната») и уходит, исполняя завет: кто возлюбит мать свою, и жену свою, и детей своих более Меня, тот не любит Меня

Мир как баба — и mat

Хоть сорвано девственное утро (уже за полдень), но все равно — не дамся. Что меня отвлекает, дергает, теребит, раздражает, беспокоит, мучит, саднит, угрызает? Для меня, мужчины, который хочет прорываться лучом-фаллом в истину (это она — женщина) и для этого набрать крепость и расти столпом, — это представляется как ревнивое влагалище социального мира: оно меня на себя оттягивает — хочет, чтоб я сок свой на него растратил. Казнит меня с вечера еще вчерашнего предательство мною Юза: не пошел к нему в мужской клир водку пить — так вчера казалось, и хотелось дома сидеть в покое. Но, потратив вечер на тупое считыванье рукописи и засорив мозг, к утру горько каялся, что не был в веселье духа с Юзом. А я ведь сват ему. Зато и покаран был: Б. заболела: тошнит, рвет, живот, сердце. Бегаю, врачи, лекарства, уходы

Раскаянье же — казнит совесть, точит душу — это в нас женское переживанье, как и рефлексия. Рефлексия — самоедство, самогребля — сексуальная самообращенность, закупоренность, самодостаточность. (Немецкий Эрос — Эрос Haus!a и der Innere). Русский ощущает неприятность от мира как то, что его гребут, как бабу. Это в известном присловье: «Жизнь Бекова: нас (гр)ебут, а нам — некого» Здесь тип бисексуальности самочувствия в русском космосе: в бабу меня превратили — выгребли меня и выгребают, а вот мужчиной стать никак не удается. Что русский мужчина ощущает себя в большей части женщи-ной1, очевидно из нецензурного слова

Русский мужик в брани употребляет чаще всего — и в обращении к мужику же: ты, «блядь», и ты «…а», или «порванец», где тоже главная идея «п…». Словом «б», как прослойкой, пересыпано чуть ли не каждое слово речи, добавляя к нему эротически женский оттенок. Реже в ругательствах употребляется мужской корень: «х…» (ты — «х… моржовый» — реже и есть похвала даже). Зато часто: ты, «загребаный в рот» (т. е. претерпевший, как женщина, акт над собой) или — «я тебя в рот гребу», или «я тебя гребал». Или «отгребись», «гребись ты в доску» и т. д. — это мольбы женщины оставить ее. В основном ругательстве «е… твою мать» главное слово и идея «мать» — и звучит не как объект действия (как это буквально по смыслу слов), но как его сущность и основа. Если же: «Ты что, офуел?» — тоже женское состояние обозначено: ошеломлен от «фуя», не может прийти в себя. «А на фуя?», «На кой хер?» — зачем? — опять женский вопрос: в отношении к фую рассматривает (нет: «за какой п-ой?» — редко и искусственно). Так что русский мат действительно матерями и создан, женской субстанцией выработан (хотя выговорен — мужскою). Недаром так густо матерятся русские бабы

То же и в другом слове: «Беда за бедой: купил бычка — и тот с п…ой». (Оба присловья из Сибири — в 1960 г. в геологической экспедиции по Зее от рабочего Владика услышал): т. е. самец в России — и тот бабой оказывается на поверку. Но все это — присказки и залегания вперед, ибо я орудую здесь уже понятиями, которые еще не ввел, а уж начинаю с их помощью истолковывать

Итак, вновь мы в той точке, когда раскрываем глаза: значит — выходим на свет Значит — рождаемся. И главное в этом акте — прорубанье отверстия в мир — глаза. Но значит: наше самочувствие до того, как мы открыли глаза, равно мироощущению[85] младенца в утробе. Он, родившись, пробивает себе препону головкой из дыры. Мы, открывая глаза, — вылупливаем глазное яблоко (голову глаза), зенки таращим («вылупиться» — слово для рождения птенца). Открыв глаза, я вижу, обнаруживаю, что я — вот он я: мал, определен, окружен со всех сторон миром; то же и младенец, вывалившись из утробы на пуповине. И там и тут (и при рождении, и при открывании глаза) устанавливается первое различение: Я и ОНО, причем оба — целостного, среднего рода, т. е. включая равно потенции мужского (мир — это Он, я — он. Мир меня гребет) и женского (кругом она, житуха, s!est la vie). Ибо Оно — это бытие, когда оно налицо, в потенции, присутствие чего я чую, — но не действует. (Так это в момент, когда я, обессиленный после соития, в пассивном бытии открываю глаза — вступаю в мир: он для меня просто простирается — как поле прошлых и потенциал будущих действий). Когда же действует, тогда это или Он, или Она: Бог или Материя (Жизнь — Смерть). Экзистенциалистское же «Оно» — это не древнее Man и Es, но обволакивающее, остро пронзающее существование («La Nausee», «Тошнота» Сартра), это человек между молотом и наковальней, прижат в точке (стеснен в мире заполненном), где мировые силы гребутся, и там, как при соитии, неизвестно, себя ли, ее ли (его) я чувствую?.

Фолкнеровское же «ОНИ», действие которых в мире чувствует Минк и против которых противостоит — один (как Ахав в «Моби Дике»), — это облепляющее множество: групповой брак (как он был у индейцев — аборигенов Америки) — на одного самца стаей навалились: «силы», «матки»; так волки растерзывают старого самца — утробы свои (влагалища) насыщают, пожрав плоть и кровь и фалл и семя. (Оттого причастие — это соитие с Христом: его плоть заглатывают — тело, пещеристое тельце хлеба и просфоры. И кровь пьют — его семя). Волки — утробы (как страх девочки — см. выше). Итак, самочувствие американца Минка в мире — это волк среди шакалов, швали, падали. ОНИ сильны и грозны оттого, что их много, а поодиночке — он, самец, сильнее (то же самочувствие и в «Моби Дике»). Русское же самочувствие: «Не везет!» («Что такое «не везет» и как с ним бороться?). Это — Он, Враг — точнее: НЕдруг, ибо это понятие мягче, нет закупоренной определенности (как и в треугольнике выше), а есть выход. Так что нет противостояния (как к Врагу), а есть боком-стояние, родимою сторонкой (к Недругу). Русская логика «не» здесь: понятие не собой определено, а как минус (т. е. бок, изъятое ребро — Ева) другого. И недаром русская логика от суждений с «не» исходит:

Не ветер бушует над бором,Не с гор побежали ручьи,Мороэ-воевода дозором..Нет, я не Байрон, я другой..Не то, что мните вы, природа..

«Не» — это отбрасывание покрова, майи: «изыди, сатана!» — чур меня! уйди, нечистая сила! — это отмахиванье налипшего, налегающего, засосавшего и потопившего женского, чтобы быть самим собой — тем, что сказано во второй, утвердительной части. Но не стоит, не живет утверждение самостоятельно, а все время отталкиваться должно, чтоб силу набирать от другого. Так что русское суждение — это статуя, наполовину лишь выделанная, а наполовину вросшая в глыбу, в мать-сыру землю (как Святогор: полтела в земле, пол — снаружи). Так и русский мужчина и дух, и Бог-Слово, Логос — еще полуженствен: на пуповине и иждивении и под ее крылом — не оторвался в самостоятельность, но, как Антей, все время приникать должен титьку Земли родной-сырой сосать. Не Геракл он- независимое слово говорящий и делом-подвигами мир расталкивающий