Культ красоты: Как общество заставляет женщин изменять свои тела - Анастасия Торопова

Бывшие хиппи с ценностями сексуальной свободы, ненасилия, экологичности и духовных поисков, вернувшись в общество, заложили основу для движений конца XX и начала XXI века: от экологии, вегетарианства и органического земледелия до mindfulness и йоги. Именно с их взглядами в современной культуре появилась мысль, что жить в гармонии с природой важнее, чем следовать индустриальному прогрессу.

Массовая культура постепенно подхватила этот образ: в моду вошли загар, минимальный макияж, расслабленный силуэт, длинные волосы, а также фигура, не соответствующая строгим канонам 1950-х. Через несколько десятилетий этот образ естественной женщины трансформировался – он стал коммерциализироваться, но в основе по-прежнему оставалась идея телесной свободы, родившаяся в эпоху контркультуры.

Личное это политическое

Феминистки второй волны – Андреа Дворкин, Кейт Миллет, Юлия Кристева – показали, что недовольство женщин ролью домохозяйки-матери не личный сбой, а симптом системного неравенства. Лозунг «личное – политическое» переместил в публичную сферу «частные» темы – неравный домашний труд, сексуальное насилие, репродуктивные права, материнское выгорание, подчеркнув, что их можно решать лишь политикой и культурными изменениями.

В Россию эти идеи пришли окольными путями: через переведенные книжки по психологии, поп-культуру, соцсети, терапевтический дискурс и стендап, где звучат формулы «мое тело – мое дело» и «хватит быть хорошей девочкой». Девушки из стендап-комедии, обсуждая секс, бытовое насилие и патриархальные ожидания, сделали стендап площадкой, где можно посмеяться, а также осознать, что многие внутренние конфликты – это часть широкой социальной проблемы, а признание своего опыта – уже маленький шаг к свободе и переменам.

Сегодня все больше женщин публично говорят о желаниях, границах, браке и материнстве без розовых фильтров: блоги, подкасты и каналы делают женский опыт видимым и легитимным. Мы начали по-другому смотреть на дом, брак, материнство, тело, исходя из личного опыта и внутреннего понимания.

Философия полезна тем, что учит мыслить гибко и не застревать в своих убеждениях, которые мешают видеть реальность шире и яснее. Если вы разделяете феминистские взгляды, может казаться естественным, что женщины, столкнувшись с несправедливостью патриархата, начинают бороться за свои права.

Хотите забавный исторический факт? В Конституции США закреплено равенство рас, но не полов. В 1972 году конгресс одобрил поправку о равных правах независимо от пола, но она не была ратифицирована – не хватило всего трех штатов. Иронично, но одним из главных препятствий стала не мужская оппозиция, а конкретная женщина – Филлис Шлэфли, харизматичная и умная антифеминистка[68].

Если вы думаете, что Шлэфли была забитой, испуганной домохозяйкой, то вовсе нет. Ее карьера – это парадокс: женщина использовала свою власть и интеллект, чтобы лишить других женщин конституционных прав.

Шлэфли окончила Вашингтонский университет, училась в Гарварде в эпоху, когда лишь 2% женщин получали высшее образование. Она работала в исследовательском отделе конгресса по вопросам ядерного оружия, затем получила юридическую степень – и не смогла устроиться в крупную фирму из-за гендерных барьеров. Все указывало на то, что она могла бы стать феминисткой, но как бы не так.

В 1960-х годах на фоне сексуальной революции Шлэфли активно отстаивала традиционные ценности. Она выступала против равноправия полов, утверждая, что поправка отменит женские привилегии: алименты, возможность не работать, защиту от воинской службы. В числе ее доводов был даже страх перед общими туалетами (уровень страхов из 1960-х!). Шлэфли изображала феминисток как агрессивных мужененавистниц и нашла отклик – тысячи женщин поддержали ее протест.

Антифеминизм, начатый Шлэфли, продолжает влиять на женскую телесность, навязывая традиционные представления о «правильной женщине»: скромной, ухоженной, сексуальной – но только «в пределах нормы», – послушной, заботливой, ориентированной на семью. Антифеминистский дискурс критикует любые попытки женщин заявить права на распоряжение своим телом так, как им хочется, – на отказ от депиляции, на возрастные изменения, на одежду вне гендерных шаблонов, – расценивая это как вульгарность, мужеподобие или упадок морали.

80–Е: расцвет культуры потребления

No pain, no gain!

(«Нет боли, нет результата!»)

Сексуальная революция 1970-х годов резко оборвалась в 1981 году, когда в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке зафиксировали первые случаи СПИДа. Консерваторы вроде Джерри Фалуэлла объявили его божьей карой за гомосексуальность, а активисты обвиняли власти в бездействии. В СССР первую смерть от СПИДа зафиксировали в 1988 году, преподнося болезнь как западную заразу. Страх перед заражением сделал секс опасным, а тело – объектом контроля и тревоги.

На фоне растущей тревожности общество все больше обращалось к материальным ценностям и внешним признакам успеха, что ускорило формирование культуры потребления. 1980-е годы стали эпохой, когда Sony Walkman превратил музыку в личный аксессуар, а кроссовки Nike Air Jordan – в культовый символ. Реклама перестала продавать товары – она продавала мечту. Слоганы вроде «Just Do It» (Nike) и «Потому что вы этого достойны» (L’Oréal) внушали, что лак для волос Max Factor – ключ к успеху.

Рынок активно продвигал образ супервумен: карьеристки, ухоженной, сексуальной, но сдержанной. Она носила пиджак с подплечниками от Chanel, держала в одной руке сумку Louis Vuitton, а в другой – йогурт Danone (она не должна забывать о своем здоровье). Женская внешность стала рассматриваться как инвестиция. Бренды вроде Estée Lauder и Clinique утверждали, что антивозрастной крем – необходимость для поддержания социального статуса.

Так возник парадокс: женщины получили инструменты самовыражения, но с ними и новые стандарты. Нужно быть стройной, сексуальной, но не вульгарной; ухоженной, но профессиональной; привлекательной, но рациональной «как мужчина». И, конечно, идеальной потребительницей.

Чтобы быть услышанной, сначала нужно безупречно выглядеть.

Культ индивидуальности против культа коллективности

Тем временем в СССР женское (как и мужское) тело по-прежнему подчинялось логике общественного долга и служения. Оно должно было быть выносливым, скромным, дисциплинированным. Женщина – это мать, работница, комсомолка, а не объект сексуального желания. Ее тело принадлежит не себе, а служит государству и семье.

Чтобы понять контраст культурных ценностей, достаточно сравнить обложки двух журналов: американского Vogue (май 1985) и советской «Крестьянки» (июнь 1985). Vogue показывает женщину мечты: крупный план, модная стрижка, белозубая улыбка, загар, идеальный макияж. Она смотрит в камеру, зная, что читательница хочет быть как она, и в журнале непременно объяснят, как этого достичь: что надеть, чем накраситься, что купить. Красота здесь – набор доступных потребительских решений. Красивое лицо может купить каждая женщина.

Обложка американского Vogue (май 1985)

Совершенно другой тип женщины представлен на обложке журнала «Крестьянка» № 6 за 1985 год. Женщина в клетчатой рубашке, с короткой стрижкой, без макияжа и с добрым лицом находится в кадре с двумя дочерьми. Одна – у нее на руках, в белом платье и с бантом, другая – рядом, серьезная и скромная. Это скорее семейное фото, чем постановка. На обложке указано, что героиня – трактористка, недавно получившая государственную награду. Посыл ясен: настоящая женская гордость – в труде, материнстве и скромности. Это не образ мечты и желания, тело женщины не выставлено напоказ – оно служит делу, семье и Родине.

Обложка советской «Крестьянки» (июнь 1985)

Vogue продает мечту – быть красивой, желанной, успешной. «Крестьянка» напоминает: будь полезной, скромной и преданной делу. В итоге