Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг

в новом правительстве получили что-то от этого закона. Бизнес получил возможность сговариваться – разрабатывать «кодексы добросовестной конкуренции», которые позволяли легко поддерживать относительно высокие цены, и «планировать» соответствие производственных мощностей спросу. Социалистически настроенные планировщики добились того, чтобы правительство (через Национальную администрацию восстановления, NRA) утверждало отраслевые планы. Рабочие получили право на ведение коллективных переговоров и право на то, чтобы минимальная заработная плата и максимальная продолжительность рабочего дня так же были включены в отраслевые планы. Сторонники госрасходов получили около 3,3 миллиардов долларов на общественные работы.

«Первый Новый курс» предусматривал сильную «корпоративистскую» программу совместного планирования, регулирования и сотрудничества правительства и промышленников, помощь фермерам, программы строительства и управления предприятиями коммунального хозяйства (энергетики), большой объем расходов на и общественные работы, контроль финансовых рынков, страхование вкладов, поддержку ипотечных заемщиков, сокращение рабочего времени (что привело к принятию Закона о национальных трудовых отношениях 1935 года, или Закона Вагнера) и повышение зарплат. Было обещано и снижение пошлин (что вылилось в Закон о взаимных тарифах 1935 года).

NIRA и девальвация доллара положили конец ожиданиям дефляции. Создание системы страхования вкладов и банковские реформы вернули доверие вкладчиков и запустили рост денежной массы. Корпоративизм и субсидирование фермеров смягчили кризис. Ушла с повестки дня балансировка бюджета, появились надежды на помощь безработным и облегчение ипотечного кредитования. Помогли впечатляющие – около 3,3 миллиарда долларов США – расходы на общественные работы. Все эти политические шаги постепенно улучшили ситуацию.

Но, помимо девальвации, роста денежной массы, окончания дефляционных ожиданий и прекращения давления в пользу сокращения бюджетных расходов, эффект от остальных мер «первых ста дней» Рузвельта до конца не ясен. Политика сильного стимулирования экономики с помощью монетарной инфляции и огромных бюджетных дефицитов, как в гитлеровской Германии, не применялась. Потребители жаловались на рост цен, рабочие – на отсутствие голоса, бизнес – на давление со стороны государства, прогрессивные круги общества – на рост монополий. Покупатели опасались, что сговор компаний приведет к повышению цен, сокращению производства и росту безработицы. Гувер и сторонники уверяли, что делай Рузвельт то же, что и они, то все наладилось бы само собой.

Но Рузвельт не останавливался перед лицом такой критики и пробовал новые подходы. Когда «корпоративизм» не сработал и был заблокирован назначенным в основном республиканцами Верховным судом, президент сосредоточился на создании системы социальной поддержки. Самым долговечным и важным достижением «Нового курса» стал Закон о социальном обеспечении 1935 года, который гарантировал федеральную денежную помощь вдовам, сиротам, детям, оставшимся без отцов, и инвалидам, а также создал почти повсеместную систему федеральных пенсий по старости. Если повышение долларовой цены золота не сработало, то, возможно, помогло бы укрепление профсоюзного движения. Закон Вагнера установил новый свод правил для решения конфликтов между работниками и руководством и заложил тем самым основы полувекового подъема профсоюзного движения в США. Масштабные программы общественных работ и государственной занятости помогли миллионам обрести работу и доход, хотя это и замедлило восстановление из-за роста налогов.

Были опробованы и другие стратегии: антимонопольные инициативы, разрушение коммунальных монополий, более прогрессивный подоходный налог, новые подходы к дефициту – не только как к неизбежному временному злу, но и как к благу. К концу 1930-х годов Рузвельт уже был сосредоточен на надвигающейся войне. На смену «Новому курсу» пришло стремление победить в конфликте. В итоге «Второй Новый курс» мало помог в преодолении Великой депрессии, но сделал США похожими на европейские социал-демократии1.

Далее последовало много интересного. Так, Франклин Рузвельт был левоцентристом, а не правоцентристом. Так, продолжительность Великой депрессии повлияла на появление новых институтов. Так, США стали мировой сверхдержавой и единственным крупным государством, не пострадавшим сильно в ходе Второй мировой войны. В результате они формировали послевоенный мир на основе «Нового курса», а не реакционных или фашистских идей.

Примеры Кейнса и Рузвельта показывают, что действия людей в ключевые моменты – не только их мысли, но и возможность их реализовать – имеют огромное значение даже в самых в грандиозных исторических сюжетах.

МНОГИЕ, ОСОБЕННО британский историк-коммунист Эрик Хобсбаум2, считали, что ленинская большевистская революция и сталинский реальный социализм стали главной осью истории двадцатого века. По этой версии, основное значение имеет период 1917–1990 годов и все сводится к борьбе либерального квазидемократического капитализма, фашизма и социализма. Возможно, это история со счастливым концом: хорошие парни побеждают. Но для Хобсбаума это трагедия: социализм был последней надеждой человечества. Хотя и искалеченный обстоятельствами своего рождения, он спас мир от фашизма, но в итоге пал, оставив мечту о справедливой утопии недостижимой. В общем, победили плохие, но не самые худшие парни.

Я с этим не согласен и настроен более оптимистично.

Мне кажется важнее говорить о развитии технологий и систем управления экономикой, чем о политических разборках после 1917 года. Но ясно, что борьба за свободу и всеобщее процветание далека от завершения.

Таким образом, историю «долгого двадцатого века» я вижу как историю четырех явлений – технологического роста, глобализации, особенного пути Америки и надежды на то, что человечество может доковылять к утопии, если политики смогут решать экономические вопросы. Но даже это неуклюжее движение было неровным и несправедливым – многое зависело от цвета кожи и пола. И все же дважды за этот долгий век – с 1870 по 1914 год и с 1945 по 1975 год – мир приближался к тому, что раньше считалось утопией. Увы, эти периоды экономического чуда были непродолжительными. Почему так – объясняют люди, идеи и обстоятельства.

До 1870 года только самые большие оптимисты верили, что человечество способно достичь утопии. И даже, по их мнению, это был бы долгий и трудный путь, требовавший кардинальных перемен в обществе и человеческой психологии.

Одним из таких утопистов был Карл Маркс. В 1848 году вместе с Фридрихом Энгельсом они заявили, что живут в разгар буржуазной эпохи – времени, когда частная собственность и рынок стали основой общества, создавая мощные стимулы для развития науки, техники и капиталовложения ради роста производительности за пределами прежних представлений. Маркс и Энгельс видели в этой эпохе одновременно и Спасителя, и Сатану. С одной стороны, она открывала путь к богатому обществу, где люди могли жить полной жизнью. С другой – она же приводила к обнищанию большинства и грозила новыми формами рабства. По Марксу, дорога к утопии шла через индустриальный ад. Лишь пройдя через него, человечество должно было дойти до коммунистической революции и полного ниспровержения существовавшего общественного порядка. Но чтобы идти по этому пути, нужно было верить, что надежды оправданны и прежде невиданное станет реальным3.

Другой умеренный оптимист, Джон Стюарт Милль, представлял себе более скромную